Дедушка установил скрытую камеру перед смертью, чтобы показать, кто достоин дома

Я аккуратно поставил пакет с лекарствами на тумбочку. В комнате пахло старыми книгами, мятой и чем-то неуловимо грустным. Дедушка, Семен Петрович, лежал на высокой кровати, укрытый тяжелым шерстяным пледом, хотя в квартире было довольно жарко.

— Дедуль, я пришел. Как ты сегодня? — я присел на край стула.

— Ох, Артемка… — он тяжело вздохнул и приоткрыл один глаз. — Плохо мне. Совсем моченьки нет. Кажется, отпелся мой соловей.

— Не говори так, — я взял его за сухую, узловатую руку. — Врач сказал, что нужно просто соблюдать режим и пить эти таблетки. Я всё купил. Вот, чек в пакете.

— Зачем ты тратишься, внучок? У тебя самого зарплата — кот наплакал. На свою жизнь откладывай, — прошептал он, заходясь в сухом кашле.

— Глупости. У меня есть работа, есть руки-ноги. А ты у меня один остался. Давай, приподнимайся, выпьем воды.

Я помог ему сесть, поправил подушки. Дед выглядел совсем сдал за последние две недели. С тех пор, как он «свалился» с сердцем, я переехал к нему, спал на старом диване в гостиной. Мои родители давно развелись и уехали в разные концы страны, так что дед был моей единственной настоящей семьей.

Вдруг в коридоре раздался резкий звук открывающейся двери. Громкие голоса ворвались в квартиру, разрушая тишину.

— Да я тебе говорю, Борис, там паркет нужно будет сразу снимать! — это была тетя Лера, мамина сестра. — Ему лет сорок, не меньше. Кто сейчас купит квартиру со сталинским паркетом?

— Лера, не ори ты так, — донесся басовитый голос дяди Бориса. — Он же еще живой. Услышит — инфаркт хватит раньше времени.

— Ой, да брось. Он вторую неделю овощем лежит, — Лера вошла в спальню, даже не постучавшись. — О, Артем, ты еще здесь? Не надоело тебе судна за ним выносить?

— Здравствуйте, тетя Лера, — я встал. — Дедушке нужен покой. Почему вы так громко разговариваете?

— Мы по делу пришли, — Борис отодвинул племянника плечом и подошел к кровати. — Ну что, папа, как самочувствие? Узнаешь нас?

Дед только слабо кивнул и закрыл глаза, сделав вид, что засыпает.

— Видишь? — шепнула Лера брату, отойдя к окну. — Он уже в прострации. Слушай, я вчера смотрела объявления. В этом районе такие «трешки» улетают за двадцать миллионов. Если сделать косметику, можно и за двадцать два выставить.

— Двадцать два — это ты загнула, — Борис прислонился к косяку. — Тут перепланировка нужна. Стену между кухней и гостиной сносить. Но в целом, если на двоих делить, то по десятке выйдет. Мне как раз на расширение бизнеса не хватает.

— А мне на квартиру в Сочи, — Лера мечтательно улыбнулась. — Буду на старости лет море слушать, а не скрип этого паркета.

— Вы с ума сошли? — я не выдержал и подошел к ним. — Человек в метре от вас лежит, а вы его метры делите! Вам не стыдно?

— Артем, ты еще мал нас стыдить, — Лера сузила глаза. — Мы его дети. Мы имеем право думать о будущем. А ты тут за наследство борешься? Думаешь, дед тебе за твое «сидение» долю отпишет? Не надейся, по закону мы первые в очереди.

— Мне ничего не нужно, кроме того, чтобы он поправился! — крикнул я.

— Тише ты, истеричка, — Борис поморщился. — Иди лучше на кухню, чаю нам сделай. Устали мы с дороги.

Я вышел из комнаты, сжимая кулаки. Вечером, когда родственники ушли, оставив после себя запах дешевого парфюма и липкое чувство омерзения, я позвонил своему другу Игорю.

— Слушай, Игнат, я просто не могу этого больше выносить, — мы сидели на балконе, я курил, хотя давно бросил. — Они приходят каждый день. И каждый день обсуждают, куда выбросят его библиотеку. Дед эти книги всю жизнь собирал!

— Жестко, — вздохнул Игорь. — А дед что? Совсем плох?

— Да как сказать… Бывает, оживает, вопросы задает. А как они приходят — так пластом лежит. Я боюсь, что он всё слышит. Представляешь, каково ему?

— Слушай, Тема, — Игорь замялся. — А может, он того… ну, специально?

— Что специально?

— Ну, проверяет их? Хотя нет, бред какой-то. Семен Петрович старой закалки, он в такие игры не играет.

— Да какая там игра, Игорек. У него лицо серое. Я сегодня последние деньги на ампулы отдал, которые врач выписал. А Борис даже не спросил, нужны ли деньги. Зато спросил, где лежат документы на собственность.

Прошло еще три дня. Дед начал «увядать» еще сильнее. Он почти перестал есть. Валерия и Борис стали заходить чаще, уже не скрываясь. Они заказывали пиццу прямо в квартиру деда, ели ее на кухне и громко спорили.

— Лер, я забираю дубовый шкаф, — жевал Борис. — Он антикварный, я его отреставрирую и в кабинет поставлю.

— С какой стати? — возмутилась Лера. — Мы договорились: мебель на помойку, квартиру под ключ. Ты хочешь этот гроб с клопами себе тащить? Ну и тащи, но тогда вычтем его стоимость из твоей доли.

— Какую стоимость? Ему цена — три копейки в базарный день, — огрызнулся Борис. — А вот твое кольцо с рубином, которое ты у матери забрала еще при жизни, мы тоже посчитаем?

— Посчитай-посчитай! Счетовод нашелся!

Я зашел на кухню, чтобы набрать воды для грелки.

— Хватит орать. Вы можете хотя бы один вечер не делить имущество?

— О, прислуга пришла, — хмыкнула Валерия. — Артем, ты бы лучше пыль в большой комнате вытер. Аллергия же начнется. Нам потом это всё выгребать.

— Я не прислуга. Я внук.

— Внук, который живет на дедову пенсию? — Борис прищурился. — Мы же знаем, что ты со своей работы уволился, чтобы тут «дежурить».

— Я взял отпуск за свой счет, чтобы он не был один!

— Ну-ну. Благородный рыцарь. А по факту — ждешь, когда старик откинется, надеешься на бонус.

Я не стал отвечать. Смысла не было. Эти люди измеряли мир только купюрами.

Через неделю дедушке стало совсем плохо. Приехала скорая, но он отказался от госпитализации. Сказал, что хочет умереть дома. Еще через две недели… его не стало. Но не тогда, во время его «болезни». Он внезапно скончался от обширного инфаркта через месяц после того, как «выздоровел».

Да, это было странно. Две недели он лежал пластом, потом вдруг встал, начал гулять, шутить, а через три недели сердце просто остановилось во сне. Спокойно и тихо.

На похоронах Валерия рыдала громче всех. Она причитала так, что прохожие оборачивались.

— Папочка, на кого же ты нас оставил! — завывала она, поправляя дорогую черную вуаль. — Как же мы теперь без твоего совета, без твоей мудрости!

Борис стоял рядом, ссутулившись, и старательно тер глаза платком. Но как только гроб опустили, он подошел ко мне.

— Завтра в десять у нотариуса, — сухо сказал он. — Дмитрий Анатольевич нас ждет. Не опаздывай. И ключи принеси, нужно будет замки сменить, мало ли кто там ходит.

— Я там живу, Борис, — напомнил я.

— Вот именно. Пожил и хватит. Пора и честь знать.

На следующий день в кабинете нотариуса было душно. Валерия сидела в первом ряду, Борис — рядом, нервно постукивая пальцами по портфелю. Я сел в углу. Нотариус, пожилой мужчина в очках, долго перекладывал бумаги.

— Итак, — начал он. — Семен Петрович оставил завещание. Но к нему прилагается обязательное условие. Перед оглашением я должен включить видеозапись, сделанную ровно полтора месяца назад.

— Какую еще запись? — нахмурилась Валерия. — Папа не умел пользоваться техникой.

— Видимо, научился, — нотариус нажал на кнопку пульта. На большом экране на стене появилось изображение спальни деда. Ракурс был странный — сверху, от карниза. Скрытая камера.

На видео был запечатлен тот самый день, когда дед якобы лежал без сознания. В кадр вошли Лера и Борис.

— «Слушай, Боря, а если он до зимы не протянет? Нам же за отопление платить придется, если сразу не продадим», — раздался с экрана голос Валерии.

В кабинете повисла мертвая тишина. Борис побледнел.

— «Продадим как есть, — ответил экранный Борис. — Книги эти дурацкие на макулатуру сдам. Ты видела, сколько там пыли? Я вчера чихнул, чуть мозг не вылетел. А Артемку выставим на следующий же день. Пускай к мамаше едет или комнату снимает, нечего на шее сидеть».

Запись продолжалась. Час позора. Они обсуждали, как сэкономят на гробе («Папе всё равно, а дерево нынче дорогое»), как поделят заначку, которую дед якобы прятал в матрасе. В какой-то момент на видео зашел я. Я поил деда водой, вытирал ему лоб и тихо рассказывал, что на улице зацвела липа, которую он сажал.

— «Спи, дедуль. Всё будет хорошо. Я рядом», — сказал я на видео.

И тут дед на записи, когда я вышел, открыл глаза, посмотрел прямо в камеру и подмигнул. Это было так неожиданно, что Лера вскрикнула.

Экран погас. Появилось новое видео. Дед сидел в кресле, живой, бодрый, в своей любимой красной рубашке.

— «Ну что, наследнички? Поделили? — дед усмехнулся с экрана, и в этом взгляде было столько горечи и силы, что Борис вжался в стул. — Я ведь всё слышал. Каждую вашу копейку, каждый метр. Вы меня живым похоронили. Валерия, ты про Сочи мечтала? Борис, ты про бизнес? Так вот что я вам скажу. Раз я для вас — лишь квадратные метры и старый паркет, то и получите вы ровно столько, сколько во мне человека видели. То есть — ничего».

— Это незаконно! — вскочила Лера. — Он был не в себе! Он был болен!

— «Я прошел психиатрическую экспертизу в тот же день, когда закончил этот спектакль, — спокойно продолжил дед с экрана, будто отвечая ей. — Справка у нотариуса. Я был в ясном уме. Артем… внучок. Ты единственный, кто не считал, сколько мне осталось. Ты тратил свои гроши на мои лекарства, когда эти двое считали прибыль от продажи моего дома. Поэтому всё — квартира, дача, счета и даже мой «антикварный» шкаф — переходит тебе. А вы, детишки… идите работать. Может, людьми станете».

Видео закончилось. В кабинете стало слышно, как жужжит муха за окном.

— Я подам в суд! — завизжала Валерия, кидаясь к нотариусу. — Это подделка! Это монтаж! Артем его подговорил!

— Успокойтесь, Валерия Семеновна, — холодно ответил юрист. — Видеозапись верифицирована. К ней приложены заключения врачей. Семен Петрович целый год готовился к этому. Он купил камеру еще год назад, когда вы впервые завели разговор о его переезде в пансионат.

— Артем, — Борис повернулся ко мне, его лицо дергалось. — Ты же понимаешь… мы на эмоциях были. Мы же любили его. Ну, погорячились. Давай по-родственному? Половину нам, половину тебе? Тебе же одному три комнаты зачем?

Я посмотрел на него. В его глазах не было раскаяния. Только страх потерять деньги.

— По-родственному? — тихо переспросил я. — По-родственному — это когда гроб подешевле выбирают, чтобы на Сочи хватило? Или когда книги на помойку?

— Мы просто практичные люди! — выкрикнула Лера. — Ты жизни не видел!

— Я видел, как дед закрывал глаза, когда вы заходили в комнату, — я встал. — Я думал, ему больно. А теперь я знаю — ему было противно. Уходите. У вас есть неделя, чтобы забрать свои вещи из его квартиры. Хотя… вещей ваших там нет. Вы же там даже ни разу не ночевали.

Суды длились почти год. Борис и Валерия наняли дорогих адвокатов, пытались доказать, что дед был невменяем. Но видеозапись стала непробиваемой стеной. На ней было четко видно: пока одни измеряли рулеткой стены, другой — просто любил.

Прошел еще год. Я живу в этой квартире. Паркет я не менял — он напоминает мне о звуке шагов деда. Библиотеку я привел в порядок, добавив туда новые полки.

Иногда мне кажется, что дед до сих пор сидит в своем кресле и хитро подмигивает мне. А родственники… они больше не звонят. Видимо, Сочи и бизнес пришлось отложить до лучших времен. И знаете, мне совсем их не жаль. На кухне за чашкой чая я часто вспоминаю его слова: «Метры уйдут тому, кто видел во мне человека». И теперь я точно знаю — это была самая важная проверка в моей жизни.