Свекровь вызвалась бесплатно ухаживать за моим дедушкой ради его квартиры

— Ты только не плачь, Юльк. На, вот, чаю попей с мятой, — Света придвинула ко мне кружку. — Рассказывай всё по порядку. Как так вышло-то? Свекровь твоя, Тамара Николаевна, всегда же такой «божьим одуванчиком» казалась. Медсестра, доброе сердце, всё для семьи…

— Одуванчиком, Свет? Да там зубы в три ряда, как у акулы, — я всхлипнула, вытирая слезы рукавом ярко-красного свитера. — Я же ей в ноги кланялась. Думала, святой человек. Год назад, когда у дедули инсульт случился, я места себе не находила. Сёма мой, Семён Петрович, он же мне и за отца, и за мать был. Квартира у него в самом центре, сталинка, потолки по три метра. Но я клянусь, я о метрах этих и не думала никогда!

— Верю, дорогая, верю. Ты ж его обожала. И что Тамара?

— А Тамара сразу прибежала. «Юленька, — говорит, — деточка, ты же работаешь, карьера у тебя, маркетинг этот твой. А я на пенсии, я медсестра со стажем, я за Семёном Петровичем присмотрю. И бесплатно! Мы же семья». Я тогда еще подумала: боже, как мне с мужем и его мамой повезло.

— И Паша твой поддержал?

— Паша… — я горько усмехнулась. — Паша соловьем заливался. Говорил: «Мама у меня золотая, она деда на ноги поставит лучше любых сиделок». Мы его из больницы через два месяца забрали. Он тогда уже сидел, ложку держал, меня узнавал, улыбался. Врачи говорили — прогноз отличный, через полгода гулять на балкон сам выходить будет.

— А потом что началось?

— А потом Тамара Николаевна в его квартире поселилась. Ключи взяла. Сначала-то всё нормально было. Я заезжала после работы — чистота, дед накормлен. А через пару месяцев начались странности. Прихожу как-то, а она меня на пороге встречает, пальчик к губам прижимает.

— Тсс, Юлечка, Семён Петрович только прикорнул, — прошептала она тогда.

— Так время пять вечера, Тамара Николаевна, он обычно в это время газеты читает, — удивилась я.

— Ой, слабенький он стал, — вздохнула она, поджимая губы. — Возраст, деточка, сосуды. Инсульт даром не проходит. Иди домой, не тревожь его. Покой — главное лекарство.

— И ты ушла?

— Ушла, Света. Дура была. Доверяла. А потом это стало системой. «Спит», «не хочет никого видеть», «у него сегодня давление скачет». Я Паше жалуюсь, мол, Паш, я дедушку неделю не видела, мама твоя меня не пускает. А он на дыбы.

— Ты что, маму мою в чем-то подозреваешь? — орал он на кухне. — Она на него всю жизнь положила! Памперсы ему меняет, каши варит, а ты, неблагодарная, еще и недовольна? Хочешь — нанимай сиделку за сорок тысяч, если лишние деньги есть!

— Паш, да не в деньгах дело, — пыталась я его успокоить. — Просто он на фотографиях, что она шлет, какой-то… никакой. Глаза мутные, рот приоткрыт. Он же математик, он шахматы любил, а тут как овощ.

— Это старость, Юля! — рявкнул он и ушел в гараж. Он же автомеханик у меня, чуть что — в машину и к друзьям.

— Погоди, Юль, — перебила Света. — А врачи? Терапевт же должен был приходить?

— В том-то и дело! Тамара Николаевна всё сама. «Я же медик, я сама давление меряю, я сама уколы ставлю». Она даже участковую как-то отшила, мол, я коллега, всё под контролем, больной спит. А дед за десять месяцев из бодрого старика превратился в тень. Когда я всё-таки прорывалась к нему, он меня даже не узнавал. Глядел сквозь меня и мычал что-то.

— Жесть какая… И как ты решилась на камеру?

— Да вот, три недели назад случай был. Я приехала без предупреждения, дверь своим ключом открыла — а замок сменен! Я в звонок звоню, Тамара открывает через пять минут, раскрасневшаяся вся, суетливая.

— Ой, Юленька, а мы замок сменили, старый заедал, я и забыла тебе сказать, — лепечет она.

— Дайте мне ключи, — говорю я ледяным тоном.

— Ой, а дубликата пока нет, Пашенька сделает и завезет, — улыбается она, а глаза холодные, как у рыбы. — И вообще, Семён Петрович сегодня не в духе, он меня за медсестру принимает, кричит…

— Я тогда к Лене сходила, подруге моей, она в аптеке работает. Рассказала ей симптомы. Лена так на меня посмотрела и говорит: «Юль, а не слишком ли много он спит? Похоже на побочку от сильных успокоительных». У меня аж холодок по спине пробежал.

— И ты купила камеру?

— Купила. Настенные часы с секретом. Заказала курьером на работу, чтобы Паша не видел. Пришла к деду, когда Тамара в аптеку отошла — она сама мне позвонила, попросила «посидеть пять минут», видать, совсем расслабилась. Я быстро старые часы сняла, эти повесила. Настроила трансляцию на телефон.

— И что ты увидела? Сразу что-то подозрительное?

— Света, я первую ночь не спала, смотрела в экран. Сначала всё было тихо. Дед лежал, смотрел в потолок. Потом зашла Тамара. Она принесла кашу. Но перед тем как кормить, она достала из кармана халата пузырек и накапала в миску столько, что у меня сердце зашлось. Капель сорок, не меньше!

— Кошмар какой! Что это было?

— Как потом выяснилось — тяжелый нейролептик вперемешку с транквилизаторами. От такой дозы здоровый мужик вторые сутки спать будет. Дед начал отворачиваться, мычать, мол, не хочу. А она ему:

— Пей, Семён Петрович, это витамины, — и ложку ему в рот силой пихает. — Не будешь пить — воды не дам. Понял?

— Она ему угрожала?!

— Да! — я снова расплакалась. — Но самое страшное было на второй день. Вечер, часов восемь. Я вижу по камере — заходит Паша. Мой муж! Который клялся, что маме доверяет. Он принес какие-то бумаги.

— Ну что, подписал? — спрашивает он мать.

— Нет еще, — ворчит Тамара. — Упрямый старик, даже в таком состоянии кочевряжится. Давай, помогай, пока действие лекарства пиковое, он сейчас как пластилиновый.

— Света, я смотрела это в прямом эфире и меня трясло. Паша подошел к деду, поднял его, прислонил к подушкам. Дед голову не держит, глаза закатываются. Паша ему ручку в пальцы вкладывает, а Тамара бумагу подсовывает.

— Семён Петрович, — ласково так говорит Тамара Николаевна, — это за квартиру квитанции, распишитесь, а то свет отключат.

— Не… не буду… — еле слышно хрипит дедушка.

— Подписывай, дед, не зли меня, — Паша его за плечо тряхнул так, что у того голова мотнулась. — Мать за тобой год говно выгребает, ты ей должен по гробовую доску! Подписывай дарственную на меня, и будем жить спокойно. Тебе же всё равно, а нам с Юлькой расширяться надо.

— Слышишь, Свет? «Нам с Юлькой»! Он моим именем прикрывался, тварь такая!

— Господи, Юлька, ну и гады… И что ты сделала?

— Я в ту же минуту вызвала полицию и скорую. Сама прыгнула в такси. Прилетела туда, дверь своим ключом пытаюсь открыть — закрыто на засов изнутри. Я начала колотить ногами, орать на весь подъезд. Соседи выскочили.

— Открывай, Тамара! — кричу. — Я всё знаю! Я всё видела! Полиция едет!

— Дверь открыл Паша. Бледный как мел. Пытался меня оттолкнуть, мол, Юля, ты с ума сошла, у тебя истерика.

— Где дед? — я мимо него прорвалась в спальню. А там Тамара Николаевна лихорадочно какие-то бумаги под ковер запихивает.

— Юлечка, деточка, что за шум? Семёну Петровичу покой нужен… — начала она свою шарманку.

— Покой?! — я выхватила у нее из рук этот пузырек, который она на тумбочке оставить успела. — Ты чем его кормишь, тварь медицинская? Я камеру поставила! Я всё видела! И как Паша его тряс, и как ты его водой шантажировала!

— Тут и полиция подоспела с врачами. Паша сразу в крик: «Это недоразумение, мы просто помогали деду с документами!». А Тамара притихла, только на меня волком смотрела.

— И что врачи сказали?

— Врачи деда сразу в реанимацию увезли. Экспертизу сделали — там концентрация этих препаратов в крови была просто запредельная. Сказали, еще месяц-два такой «терапии», и сердце бы не выдержало. Инфаркт бы нарисовали — и концы в воду. Свекровь-то знала, что делает, профессионалка!

— Обалдеть… А бумаги те? Дарственная?

— Нашли бумаги. И дарственную на Пашу, и завещание переписанное. Только они их оформить не успели, нотариуса-то своего подмазать нужно было, а дед подпись ставил — просто закорючку невнятную. Следователь сказал, что это прямое доказательство мошенничества и истязания беспомощного человека.

— И где они сейчас?

— Под арестом, Свет. Обоих закрыли. Паша плакал в отделении, просил прощения, говорил, что это мать его подбила, что они хотели «как лучше для нашей будущей семьи», чтобы у нас квартира была в центре, а не ипотека на окраине. Представляешь, какой цинизм?

— Юль, ну а дедушка как?

— Дедуле лучше. Как только дрянь эту перестали давать, он через три дня в себя пришел. Сначала плакал долго, когда я ему рассказала. Говорил: «Юленька, я же чувствовал, что засыпаю навсегда, а проснуться не могу, будто в вязком болоте тону». Сейчас он в реабилитационном центре, я лучшую сиделку наняла, настоящую. Он уже снова в шахматы играет, представляешь?

— А с Пашей что? Развод?

— Немедленно! В тот же день заявление подала. Он мне из СИЗО письма шлет, просит забрать заявление из полиции. Мать его, Тамара Николаевна, вину не признает, говорит, что это была «авторская методика восстановления после инсульта». Представляешь, какая наглость?

— Слушай, ну это же срок реальный, — Света покачала головой. — Группой лиц, по предварительному сговору, над беспомощным…

— Адвокат говорит, лет по пять-семь могут дать. И поделом. Я когда вспоминаю, как она ему ложку в рот пихала и «витаминками» называла… Меня до сих пор трясет.

— Юль, а квартира? Дед на тебя не хочет переписать теперь?

— Он предложил. Но я сказала: «Дедуль, живи сто лет. Мне ничего не надо, кроме того, чтобы ты улыбался». Он тогда за руку меня взял и говорит: «Ты, Юлька, единственная из этой своры человеком осталась». Мы решили квартиру эту продать, когда его выпишут. Он хочет домик за городом, с садом. Сказал — подальше от этой кухни, где такие планы строились.

— Правильно. А Паша что? Неужели он не понимал, что делает?

— Понимал он всё, Свет. Ему просто очень хотелось новую машину и не работать. Он же в гараже копейки получал, а тут — миллионы под носом. Жадность, обычная человеческая жадность. Она людей в зверей превращает.

— Знаешь, я вот слушаю тебя и думаю… А если бы ты камеру не поставила?

— Даже думать об этом боюсь. Наверное, через месяц я бы стояла на похоронах и слушала соболезнования от «безутешной» свекрови. Она бы еще и меня утешала, по плечу похлопывала. Страшно, Свет. Страшно, что самые близкие могут быть самыми опасными.

— Ну, теперь всё позади. Дед жив, гады наказаны. Ты главное сама держись.

— Держусь. Знаешь, я вчера к деду в центр заезжала. Он сидит на веранде, в плед кутается. Увидел меня, заулыбался. «Юлька, — говорит, — а принеси мне в следующий раз чебурек. Настоящий, жирный, как раньше. Устал я от их диет». Врач, конечно, запретил, но я один маленький принесу. Заслужил он.

— Принеси, конечно! После того, что он пережил, ему любые чебуреки на пользу пойдут.

— Вот такая вот история, Свет. Раньше я думала, что такие сюжеты только в дешевых сериалах бывают. А оно вон как — на собственной кухне разыгралось. Ладно, пойду я. Завтра суд по разводу, надо выспаться.

— Иди, дорогая. Всё будет хорошо. Теперь уж точно.

Я вышла от Светы в прохладный вечерний воздух. На душе было странно — и легко, и пусто одновременно. Но когда я вспомнила взгляд дедушки, ясный и осмысленный, я поняла — я всё сделала правильно. Справедливость — она ведь не в бумажках с печатями, она в том, чтобы человек мог спокойно дожить свой век, не боясь, что родные люди подмешают ему яд в тарелку с кашей.