В санатории пенсионерку лишили процедур ради важных гостей
Знаешь, Маша, я ведь никогда в жизни не считала себя скандалисткой. Тридцать пять лет на крупном предприятии главным бухгалтером отпахала — там ведь как? Тишина, отчеты, сухие цифры и чтобы баланс до копеечки сходился. Я всегда думала, что если ты ведешь себя тихо, честно делаешь свою работу и не лезешь на рожон, то и мир к тебе будет справедлив. Какая же я была наивная, господи. Поняла я это только тогда, когда приехала по льготной путевке в наш областной санаторий после тяжелейшей операции.
Три месяца назад мне заменили тазобедренный сустав. Тот, кто через это проходил, знает, какая это адская боль. Ногу тянет, спать невозможно, каждый шаг — как по битому стеклу. Эту реабилитацию я буквально выстрадала, два года в очереди стояла. И вот, наконец, заветный бланк в руках. Врач при выписке строго-настрого наказал: обязательно пройти курс физиотерапии, массажа и грязей, но только в спокойном режиме, без лишних нагрузок и строго до обеда, потому что после операции у меня начало скакать давление.
Я приехала в санаторий уставшая, но счастливая. Вдыхала этот чудесный сосновый воздух и думала, что наконец-то смогу выспаться в тишине и подлечить измученное тело. Но сказка закончилась, едва я переступила порог административного корпуса. За стойкой регистрации сидела Инга, женщина лет сорока двух, с безупречной укладкой, высокомерным взглядом и золотым бейджиком на груди. Она окинула мой простенький чемоданчик с перевязанной скотчем ручкой оценивающим взором и нахмурилась.
— Лидия Петровна? — процедила она, листая паспорт. — Так, у вас путевка от фонда социального страхования. Номер триста четыре, третий этаж.
— Да, мне в министерстве подтвердили, что этот номер тихий, окна во двор, в конце коридора, — улыбнулась я, чувствуя, как нога ноет от долгой дороги на автобусе. — Мне после операции очень нужен покой.
Инга вдруг замерла, уставилась в монитор компьютера, а потом застучала по клавишам своими длинными ухоженными ногтями. На ее лице отразилась какая-то сложная мыслительная работа, после чего она подняла на меня холодные глаза.
— Извините, произошла накладка, — ледяным тоном произнесла она. — Номер триста четыре сейчас занят. Мы селим вас в сто второй. На первом этаже.
— Как на первом? — растерялась я. — Но мне же обещали… Я специально просила тихий номер. На первом этаже ведь прямо у лифта комната, там и служебный вход рядом, и дежурный пост. Двери постоянно хлопают, люди ходят круглые сутки. Я же спать не смогу!
Инга вздохнула с таким видом, будто я отрывала ее от государственной важности дел своими глупыми капризами. Она оперлась локтями о полированную стойку и заговорила тихим, но пронизывающим голосом.
— Лидия Петровна, давайте без сцен в первый же день. У нас приехали очень важные гости из министерства здравоохранения, целая делегация с семьями. Нам их куда, по-вашему, селить? В проходные комнаты? Войдите в положение. Вы приехали по социальной путевке, фактически бесплатно, за счет государства. А люди платят за проживание живые деньги. Скажите спасибо, что вас вообще на первом этаже размещают, а не в старом корпусе без ремонта.
Я так и обомлела. В горле пересохло от такой неприкрытой наглости.
— Как это бесплатно? — тихо спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тридцать пять лет налоги платила. Каждая копейка моей путевки заработана моим трудом. И государство за меня вашему санаторию заплатило в полном объеме по контракту. Почему вы делите людей на сорта?
— Либо заселяйтесь в сто второй, либо пишите отказ и поезжайте обратно домой, — отрезала Инга, пододвигая ко мне ключ с тяжелой деревянной биркой. — Больше разговаривать мне с вами некогда, у меня очередь.
Я посмотрела на свою ноющую ногу, на тяжелый чемодан, вспомнила, как долго добиралась сюда по разбитой дороге, и сдалась. Решила, что не буду портить себе нервы с первого дня. Баланс, подумала я, надо сохранять во всем. Заселилась. Комната сто два оказалась еще хуже, чем я думала. Прямо за стеной гремела шахта старого советского лифта, который вздрагивал и выл при каждом подъеме. Дверь в номер была хлипкая, с огромной щелью снизу, через которую доносился каждый шаг, каждый громкий разговор дежурных медсестер и грохот тележек с грязным бельем, которые горничные таскали уже с шести утра.
Кое-как распаковав вещи, я решила выйти в парк, чтобы немного успокоиться. Села на деревянную скамеечку под раскидистой березой. Ко мне подсела женщина — бледная, с тихим, слегка замедленным голосом и прижатой к груди левой рукой. Оказалось, ее зовут Тамара, ей шестьдесят три года, и она приехала сюда восстанавливаться после тяжелейшего инсульта.
— Тоже по социальной? — тихо спросила она, заметив мою грустную мину.
— Да, — вздохнула я. — Из тихой комнаты выселили ради «важных гостей». Сказали, радоваться надо первому этажу.
Тамара горько усмехнулась, качнув головой.
— Ох, милая, это они умеют. Меня тоже в сто пятый определили, прямо напротив кухни. С пяти утра кастрюли гремят, дым коромыслом, крики поваров. Я спать вообще не могу, голова раскалывается. Пыталась попросить Ингу пересилить, так она на меня так прикрикнула, что у меня давление до двухсот подскочило. Сказала: «Не нравится — уезжайте, на ваше место сотни желающих». Вот я и молчу. Боюсь, что вообще процедуры отменят. Мне ведь руку нужно разработать, без массажа я совсем пропаду.
Мы посидели, повздыхали, пожалели друг друга. Я еще подумала тогда: ну ладно, номер — это быт, перетерплю как-нибудь, беру беруши и ладно. Главное ведь — лечение.
На следующий день я пошла на прием к лечащему врачу. Пожилой, очень приятный доктор осмотрел меня, изучил выписку из больницы и расписал отличную программу реабилитации. С этой картой я отправилась к старшей медсестре Валентине Сергеевне — женщине пятидесяти шести лет, строгой, в идеально накрахмаленном белом халате и очках на цепочке.
Валентина Сергеевна долго листала свои гроссбухи, хмыкала, но в итоге аккуратно вписала мне идеальное время.
— Так, Лидочка, — сказала она вполне дружелюбно. — Массаж у тебя будет в девять тридцать утра. Потом полчаса отдыхаешь, и в десять сорок — грязевые ванны. ЛФК в двенадцать. Всё до обеда, как доктор прописал. Иди лечись.
Я вышла из ее кабинета окрыленная. Ну, думаю, слава богу. Жизнь-то налаживается! Первый день прошел великолепно: я вовремя сходила на массаж, ласковая девочка-массажистка аккуратно промяла мне спину и бедро, потом я полежала в теплой целебной грязи, пообедала и чудесно поспала в берушах часок, несмотря на грохот лифта.
Но счастье мое длилось ровно сутки. На второй день утром я, как обычно, подошла к кабинету массажа к девяти тридцати. Дверь была закрыта. Через пару минут из кабинета вышла массажистка, но вместо того, чтобы пригласить меня, виновато отвела глаза.
— Лидия Петровна, вы извините, но вашего сеанса сейчас не будет. Идите к старшей медсестре, она там что-то переигрывала в расписании.
У меня внутри все сжалось от недоброго предчувствия. Я похромала по длинному коридору в кабинет Валентины Сергеевны. Та сидела, уткнувшись в бумаги, и, когда я вошла, даже не подняла головы.
— Валентина Сергеевна, здравствуйте. Мне сказали, что моего массажа в девять тридцать не будет. Что случилось?
Старшая медсестра вздохнула, сняла очки и посмотрела на меня с каким-то деланным сожалением.
— А, Лидия Петровна. Да, пришлось вас немного подвинуть. Понимаете, у нас тут форс-мажор, приехала большая группа… В общем, коммерческие отдыхающие. Им нужно составить плотный график именно в утренние часы. Так что ваш массаж теперь переносится на семнадцать тридцать вечера.
Я замерла, не веря своим ушам.
— Как на полшестого вечера? Но ведь доктор написал в карте: процедуры строго до двенадцати дня! У меня после пяти вечера сосудистый тонус падает, слабость дикая, я после массажа просто не дойду до номера!
— Ну, дорогая моя, надо же быть гибче, — Валентина Сергеевна повысила голос, в котором появились металлические нотки. — Санаторий должен зарабатывать, чтобы закупать ту же грязь и платить зарплату персоналу. Вы здесь по бесплатной путевке. Будьте любезны уступить тем, кто платит полную стоимость. И вообще, это временно. Потерпите.
— А грязи? — с тревогой спросила я. — Грязи-то мои в десять сорок остаются?
Медсестра полистала журнал, поморщилась и сухо ответила:
— Нет. Грязи ваши теперь в девятнадцать пятнадцать.
— В семь часов вечера?! — я чуть не заплакала от обиды. — Но столовая закрывается в полвосьмого! Грязевая процедура длится двадцать минут, плюс смыть все, дойти до корпуса… Я же на ужин не успею! И как принимать горячую грязь на ночь глядя? Мне же врач категорически запретил тепловые процедуры перед сном из-за угрозы гипертонического криза!
— Слушайте, женщина, не устраивайте тут драму, — раздраженно отмахнулась Валентина Сергеевна. — Не хотите лечиться в это время — отказывайтесь. Пишите заявление, уберем вас из сетки вообще. Желающих на ваше место вагон. Нам тут скандалы не нужны.
Я вышла из кабинета, прислонилась спиной к прохладной стене коридора и закрыла глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. В ушах звенело. Это было так унизительно, так несправедливо! Мы для них были просто вторым сортом, какими-то назойливыми просителями, которым кинули кость в виде льготной путевки и теперь требовали за это бесконечной благодарности и молчания.
В столовой за обедом я сидела сама не своя. Тамара, моя соседка по несчастью, выглядела еще хуже. Она сидела, опустив голову, ее здоровая правая рука дрожала, когда она пыталась удержать ложку с супом.
— Лидочка, представляешь… — прошептала она, и по ее бледной щеке покатилась слеза. — Мне массаж перенесли на восемь вечера. На самый конец смены. Я пришла к Валентине Сергеевне, расплакалась, говорю: «Я же после инсульта, мне в темноте тяжело ходить, нога совсем не слушается, я упаду на аллее». А она мне в лицо посмеялась. Говорит: «Скажите спасибо, что вообще оставили массаж. У нас тут солидные люди приехали, им утреннее время нужнее. А вы, пенсионеры, все равно целый день бездельничаете, можете и вечером прогуляться».
Наш разговор услышала Мария Петровна, женщина из соседнего за столом номера, бывшая учительница.
— Девочки, да бесполезно это, — тихо вмешалась она. — Меня вообще сегодня с ингаляций выставили. Пришла по времени, а там сидит молодая девица в золотых часах, духами на весь коридор пахнет. Медсестра мне говорит: «Подождите в коридоре часа полтора, у нас тут спецобслуживание». Я подождала, а потом у них смена закончилась, и меня просто отправили ни с чем. Сказали, завтра приходите, может, повезет. И так каждый заезд! Тех, кто за деньги приехал, на руках носят. А нас, льготников, двигают как мебель. Хотят — процедуру отменят, хотят — на ночь глядя перенесут. И жаловаться некому. Инга на рецепции сразу заявляет: «Будете шуметь — выселим за нарушение режима».
— И вы все молчите? — спросила я, чувствуя, как внутри меня начинает закипать та самая профессиональная злость, которая когда-то помогала мне отстаивать балансы перед самыми наглыми налоговыми инспекторами.
— А что делать-то, Лидочка? — вздохнула Тамара. — Выгонят ведь. Или лечить перестанут, будут делать процедуры спустя рукава, только хуже сделают. Мы люди маленькие, бесправные…
Я смотрела на этих испуганных, уставших женщин, и мне становилось страшно. Нас приучили терпеть. Нас приучили думать, что если путевка социальная, то мы должны смиренно сносить любые плевки в лицо. Но ведь за каждую эту путевку государство заплатило реальные, немалые деньги из бюджета! Из тех самых налогов, которые мы платили десятилетиями, пока гробили свое здоровье на работах!
После обеда я решила пойти к Инге. Все-таки администратор — лицо санатория, должна же быть хоть какая-то капля профессиональной этики.
За стойкой рецепции, помимо Инги, стояла Валентина Сергеевна. Они о чем-то весело шептались, но, увидев меня, тут же напустили на себя скучающий и строгий вид.
— Инга, — спокойно сказала я, подойдя к стойке. — Я требую вернуть мое расписание процедур. Перенос массажа и грязелечения на вечер угрожает моему здоровью после сложной операции на суставе. У меня есть официальные рекомендации врача, где четко написано: процедуры строго в первой половине дня.
Инга даже бровью не повела. Она лениво поправила свой золотой бейджик и посмотрела на меня как на пустое место.
— Лидия Петровна, я вам уже один раз русским языком объяснила: сетка процедур оптимизирована. Санаторий — это коммерческая структура. Нам нужно окупать расходы. Те утренние часы, которые вы хотите, заняты людьми, оплатившими путевки в полном объеме из своего кармана. Вы же отдыхаете за государственный счет. Имейте совесть и каплю благодарности. Потерпите.
Тут в разговор вмешалась Валентина Сергеевна, презрительно прищурив глаза через очки.
— Да, Лидия Петровна, вы ведете себя просто безобразно. Все женщины у нас тихие, понимающие, одна вы ходите и права качаете. Из-за вашего эгоизма у девочек на процедурах рабочий день сбивается. Вы очень конфликтная женщина. Мы таких здесь не любим. Будете продолжать скандалить — мы составим акт о нарушении санаторного режима и отправим его в ваш фонд соцстрахования. Больше вам путевок вообще никогда не дадут.
Это была прямая угроза. Расчет был на то, что пожилая женщина испугается, подожмет хвост и уползет в свой темный номер у лифта молча плакать в подушку. И знаешь, Маша, на секунду мне действительно стало страшно. Перед глазами пронеслась перспектива оказаться выставленной за дверь с недолеченной ногой. Но потом я вспомнила тихие слезы Тамары, вспомнила, как она дрожащей рукой пыталась удержать ложку, вспомнила наглую девицу в золотых часах, ради которой отменили ингаляции заслуженной учительнице… И страх прошел. Вместо него пришла холодная, звенящая уверенность.
— Хорошо, — тихо сказала я, глядя прямо в глаза Инге. — Составляйте акт. Только в акте обязательно укажите, что вы отменили медицинские предписания лечащего врача ради коммерческой выгоды. Я как бывший главный бухгалтер очень хорошо умею читать договоры и законы. И поверьте, копия этого акта вместе с моей жалобой уйдет не только в соцстрах, но и в прокуратуру, и в министерство здравоохранения области. Благо, ваши «важные гости» из этого самого министерства сейчас как раз отдыхают в нашем санатории. Думаю, им будет очень интересно узнать, как их именами прикрывают откровенный беспредел и нарушение законов.
Инга на секунду изменилась в лице. Ее холеная маска самодовольства дрогнула, в глазах мелькнула тень паники. Но она быстро взяла себя в руки и процедила через зубы:
— Идите в свой номер, женщина. Разговор окончен.
Я развернулась и ушла. Но уходить побежденной я не собиралась.
На следующий день была пятница. Мои грязевые процедуры по новому «оптимизированному» расписанию должны были состояться в девятнадцать пятнадцать вечера. Я решила пойти на них принципиально, чтобы посмотреть, как они собираются выкручиваться.
Когда я в семь вечера приковыляла к грязевому корпусу, там уже было темно. Двери были приоткрыты, но внутри горел лишь тусклый дежурный свет. В коридоре пахло сыростью и хлоркой. Никого не было. Я постучалась в кабинет.
Из подсобки вышла молоденькая медсестра в полиэтиленовом фартуке. Увидев меня, она округлила глаза и недовольно вздохнула.
— Ой, женщина, а вы чего пришли-то? Мы уже все аппараты выключили, грязь слили. Время видели? Семь вечера!
— У меня талон, — я протянула ей свою синюю санаторную книжку. — Вот, посмотрите. Написано: девятнадцать пятнадцать. Подпись Валентины Сергеевны.
Медсестра раздраженно выхватила у меня книжку, посмотрела на запись и сплюнула сквозь зубы.
— Да мало ли что она там написала! Нам тоже домой охота, у меня автобус последний в семь тридцать уходит. Все, процедур сегодня не будет. И вообще, Валентина Сергеевна сказала вас на понедельник переписать. Идите отсюда, не мешайте мне убираться.
В этот момент дверь соседней кабины открылась, и оттуда вышла та самая холеная дама — жена какого-то местного чиновника, ради которой нас и двигали по расписанию. На ней был дорогой шелковый халат, на лице — маска из дорогой косметики. Она брезгливо посмотрела на меня, стоявшую в проходе с палочкой.
— Господи, ну что за манеры, — капризно протянула она, обращаясь к медсестре. — Почему в такое время здесь шатаются посторонние? Я просила, чтобы во время моих процедур никого постороннего в корпусе не было. Мне неприятно это общество.
Медсестра тут же согнулась в угодливом поклоне.
— Извините, Эльвира Николаевна, сейчас я ее отправлю. Женщина, я кому сказала — выйдите из помещения! Корпус закрыт!
Я посмотрела на эту Эльвиру Николаевну, на испуганную медсестру, на свою синюю книжку с исчерканными красной ручкой часами процедур. У меня внутри как будто плотину прорвало. Вся эта вековая обида за простых, честных людей, которых всю жизнь используют, а потом выбрасывают на обочину как отработанный материал, поднялась во мне горячей волной. Но я не стала кричать. Я знала, что крик — это слабость. Бухгалтер должен действовать расчетливо и хладнокровно.
— Я не уйду, — тихо и очень отчетливо сказала я. — И процедуру вы мне сделаете. Прямо сейчас. Либо мы прямо отсюда вызываем полицию и фиксируем неоказание медицинской помощи человеку после операции, за которое ваше учреждение получает бюджетные деньги.
Эльвира Николаевна фыркнула, поправила халат и направилась к выходу.
— Какая невоспитанная особа. Наберут по объявлениям этих льготников, а потом приличным людям отдохнуть невозможно.
Она ушла, покачивая бедрами, а медсестра, чуть не плача, принялась спешно переписывать мою книжку.
— Все, я пишу вам отказ от процедуры по техническим причинам! — крикнула она мне в лицо. — Уходите!
Я забрала книжку и пошла обратно. Моя нога горела огнем, бедро ныло так, что слезы сами наворачивались на глаза. Но я знала, что завтра — суббота, и это будет решающий день. В субботу вечером в санатории всегда было шумно: приезжали навещать родственники, в холле перед ужином собиралось много людей. Это было идеальное время.
В субботу, ровно в семнадцать сорок пять, за пятнадцать минут до открытия столовой, я вышла в главный холл санатория. В это время здесь было не протолкнуться. На мягких кожаных диванах сидели отдыхающие, читали газеты, негромко переговаривались. У стойки рецепции стояла Инга в своем неизменном идеальном костюме. Рядом с ней стоял солидный мужчина в дорогом пиджаке — тот самый муж Эльвиры Николаевны, местный чиновник, и сама Эльвира Николаевна в ярком спортивном костюме известного бренда.
Я медленно подошла к стойке рецепции. В руке я крепко сжимала свою синюю санаторную книжку. Мое сердце билось ровно и спокойно. Я знала, что иду ва-банк, но отступать мне было некуда.
— Инга Валерьевна, — громко, так, чтобы мой голос разнесся по всему огромному холлу с высокими потолками, произнесла я. — Я принесла вам свою санаторную книжку.
Инга подняла глаза, и на ее лице тут же появилось выражение крайней степени раздражения.
— Лидия Петровна, я же вам сказала, все вопросы в понедельник! Не мешайте мне работать, у меня важные гости оформляются!
— Нет, мы поговорим сейчас, — так же громко и отчетливо ответила я. — Вчера ваша сотрудница в грязевом корпусе отказалась делать мне процедуру, назначенную на девятнадцать пятнадцать. Она заявила, что они закрываются раньше, а мое время отдано Эльвире Николаевне, которая стоит рядом с вами. Мое утреннее время массажа тоже было аннулировано и передано коммерческим гостям.
В холле постепенно затихли разговоры. Люди начали оборачиваться. Чиновник в дорогом пиджаке нахмурился и высокомерно посмотрел на меня.
— Женщина, вы вообще кто такая? — брезгливо спросил он. — Что вы тут цирк устраиваете? Идите жаловаться к главрачу в понедельник, не мешайте нам.
Я повернулась к нему и посмотрела прямо в его сытые, уверенные в своей безнаказанности глаза.
— Я — Лидия Петровна. Бывший главный бухгалтер. Человек, который тридцать пять лет платил налоги, на которые, в том числе, строился и содержится этот санаторий. И я имею точно такое же право на качественное лечение, как и вы, и ваша супруга.
Я сделала шаг назад, повернулась лицом к затихшему залу, где на диванах сидели десятки пожилых людей, и подняла вверх свою синюю книжку.
— Женщины! Мужчины! — крикнула я, и мой голос задрожал от подступивших слез, но я сдержала их. — Сколько еще мы будем молчать? Сколько еще мы будем позволять администрации этого санатория вытирать о нас ноги? Нас селят в самые худшие, шумные номера у лифтов и помоек, потому что мы приехали по льготным путевкам! Наши жизненно важные процедуры, прописанные врачами после инсультов и операций, отменяют или переносят на глубокую ночь, чтобы освободить утренние часы для тех, кто платит наличные! Нас называют «неблагодарными» и «конфликтными» только за то, что мы просим соблюдать закон! Но наши путевки оплачены государством! Мы заработали это право своим подорванным здоровьем!
В холле воцарилась мертвая, звенящая тишина. Инга за стойкой побледнела как полотно. Она судорожно шептала что-то в трубку телефона.
— Женщина, прекратите этот митинг! — взвизгнула Эльвира Николаевна, прячась за спину мужа. — Какая невоспитанность! Охрана, вызовите охрану!
Но охрана — двое простых парней в форме — стояли у входа и не двигались. Они смотрели на меня с явным сочувствием.
И тут произошло то, чего администрация никак не ожидала. С кожаного дивана в углу медленно, тяжело опираясь на трость, поднялась Тамара. Ее левая рука была прижата к груди, но подбородок был высоко поднят.
— Она права, — тихо, но твердо произнесла Тамара. Ее голос дрожал от волнения. — Я сорок лет в детском саду детей воспитывала. После инсульта еле выжила. Мне массаж на восемь вечера перенесли. Я вчера в темноте упала на крыльце, коленку разбила. За что вы так с нами? Мы же люди, а не мусор!
— И мне физиотерапию отменили! — звонко выкрикнула Мария Петровна, поднимаясь со своего места. — Сказали, аппарат сломался, а сами туда коммерческих без очереди водят! Вот моя книжка, посмотрите, живого места от исправлений нет!
— И мне! — поднялась еще одна женщина, совсем старенькая, в скромном ситцевом платье. — Мне ингаляции отменили три раза подряд!
Через минуту в центре холла стояло уже больше десятка женщин. Они плотным кольцом окружили стойку рецепции, держа в руках свои синие санаторные книжки как маленькие щиты своей попранной справедливости. Это была потрясающая, невероятная картина. Тихие, привыкшие всю жизнь молчать и терпеть пенсионерки стояли плечом к плечу, и в их глазах больше не было страха. Было только твердое, непреклонное достоинство.
Чиновник в пиджаке заметно занервничал. Он потянул жену за рукав.
— Эльвира, пойдем отсюда. Ну их к черту, сумасшедшие какие-то…
— Подождите, никто никуда не уходит! — раздался громкий, авторитетный голос со стороны служебного входа.
В холл быстрыми шагами вошел главный врач санатория — Михаил Альбертович, солидный мужчина пятидесяти лет с умным и очень встревоженным лицом. За ним испуганной тенью семенила Валентина Сергеевна, которая уже успела спрятать свои гроссбухи.
Главврач подошел к стойке, быстро оценил обстановку — толпу решительно настроенных пожилых женщин, бледную Ингу и сердитого чиновника.
— Что здесь происходит? — строго спросил он, глядя на администратора.
Я сделала шаг вперед и протянула ему свою исчерканную книжку.
— Михаил Альбертович, происходит аудит работы вашей администрации. Ваша администрация систематически нарушает медицинские предписания лечащих врачей в отношении пациентов, приехавших по льготным путевкам. Наше время процедур отдается коммерческим гостям, а нас переносят на ночь глядя или отменяют лечение вовсе. Это не просто нарушение условий госконтракта, это прямая угроза нашему здоровью. Мы требуем навести порядок.
Главврач взял мою книжку, быстро пролистал ее. Его брови поползли вверх. Потом он взял книжку Тамары, Марии Петровны…
Его лицо налилось багровым цветом. Он повернулся к Инге и Валентине Сергеевне. Те стояли, втянув головы в плечи, не смея поднять глаз.
— Это что такое? — тихо, но так, что у всех мурашки по коже пошли, спросил Михаил Альбертович. — Валентина Сергеевна, я вам давал указание оптимизировать сетку процедур за счет сокращения медицинских показаний? Кто разрешил переносить тепловые процедуры на семь вечера? Вы вообще соображаете, что делаете? У пациентки после операции давление подскочит, кто отвечать будет? Прокуратура?!
— Михаил Альбертович, ну мы же… для показателей… коммерческий фонд… — заикаясь, забормотала Инга.
— Молчать! — рявкнул главврач так, что Инга вздрогнула. — Вы мне своими «показателями» всю репутацию санатория под откос пустите! Если наш фонд соцстрахования расторгнет с нами контракт из-за ваших художеств, мы вообще без штанов останемся! Немедленно, слышите меня? Немедленно вернуть всем пациенткам их первоначальное, законное время процедур! Каждой! Сверить все книжки с назначениями врачей! Чтобы завтра утром все были на своих местах по первому расписанию!
Он повернулся к стоящим женщинам и глубоко, искренне поклонился.
— Уважаемые дамы. Приношу вам свои самые глубокие извинения за этот вопиющий инцидент. Произошло недопустимое самоуправство на местах. Обещаю вам, что виновные будут строго наказаны, вплоть до увольнения. Все ваши процедуры будут проведены строго по назначению врачей и в максимально комфортное время. Пожалуйста, проходите в столовую, ужин уже накрыт.
Женщины начали переглядываться. Напряжение, висевшее в воздухе, медленно спало, сменившись тихим, радостным шепотом. Тамара посмотрела на меня, и в ее глазах стояли слезы — но это были слезы облегчения и огромной благодарности. Она крепко сжала мою руку своей здоровой ладонью.
— Спасибо тебе, Лидочка, — прошептала она. — Если бы не ты…
— Мы сами это сделали, Тамара, — улыбнулась я в ответ, чувствуя, как с души свалился огромный, тяжелый камень. — Вместе.
Я забрала свою восстановленную санаторную книжку из дрожащих рук Инги, которая даже не смела на меня взглянуть. Мы с девчонками чинно, с достоинством пошли в столовую. И знаешь, Маша, в этот вечер я впервые за все время заснула под грохот лифта абсолютно счастливой. Потому что поняла: баланс справедливости в этом мире все-таки можно свести. Главное — не бояться заявить о нем вслух.
На следующий день все пошло как по маслу. Мой массаж вернули на девять тридцать утра, грязи — на десять сорок. Медсестры в кабинетах стали шелковыми, вежливыми, аккуратными. Даже Инга на рецепции теперь, когда я проходила мимо, вежливо здоровалась и натянуто улыбалась. А Эльвира Николаевна со своим чиновником больше не пытались качать права — ходили тише воды, ниже травы, понимая, что сплоченная сила простых женщин способна снести любую, даже самую прочную чиновничью броню.
Я прошла весь курс реабилитации до конца. Нога моя поправилась, я стала ходить уверенно, без палочки. Но самым главным уроком этого санатория для меня стало то, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя позволять делать себя невидимкой. Нужно отстаивать свои границы спокойно, уверенно и твердо.
А как вы считаете, правильно ли поступила Лидия, устроив публичный разбор полетов, или ей следовало решить вопрос с администрацией тихо и без привлечения других отдыхающих?
