Брат заселил отдыхающих в родительский дом и сделал сестру прислугой

Я открыла старую деревянную калитку, которая привычно скрипнула, и замерла на пороге собственного двора. Возле нашего старого, ухоженного крыльца, выкрашенного еще отцом в светло-серый цвет, стояли два огромных, вызывающе-пластиковых чемодана — один ядовито-розовый, другой темно-синий. На их блестящих боках еще белели наклейки из какого-то аэропорта.

А на веранде, где я все утро вытирала пыль и раскладывала кружевные салфетки, уже хозяйничали чужие люди.

Мужчина в майке-алкоголичке и коротких шортах вальяжно развалился в плетеном кресле моего покойного отца. Рядом, за круглым столом, сидела полная женщина в пестром халате и шумно прихлебывала из фарфоровой чашки. Из маминой чашки! Из того самого сервиза с нежно-голубыми незабудками, который мама берегла пуще глаза и доставала только по большим праздникам. Рядом крутился вихрастый мальчишка лет десяти, размазывая по столу липкие крошки от печенья.

— О, а вот и хозяйка, кажется! — зычно крикнул мужчина, заметив меня у калитки. — Слышь, хозяйка, а у вас тут интернет вообще ловит? А то сын иснылся весь, планшет не грузит ничего. И чайник у вас еле дышит, полчаса закипал. Вы бы нам поновее что-нибудь сообразили, а то платишь такие деньги, а сервис советский.

Я стояла, прижимая к груди матерчатую сумку с продуктами — там лежали батон, пакет кефира и пачка творога, которые я только что купила в местном сельпо. В голове шумело, сердце колотилось где-то у самого горла.

— Здравствуйте… — тихо сказала я, проходя по дорожке, выложенной речными голышами. — Вы, собственно, кто? И почему вы в моем доме?

Женщина в халате удивленно подняла выщипанные в ниточку брови, не выпуская из рук мамину чашку.

— Как это кто? Мы отдыхающие. Нам Паша ключи дал, сказал, все готово, заезжайте и располагайтесь. Сказал, сестра его тут, Лидочка, встретит, все покажет, постели выдаст чистые. Вы Лидочка, да? А чего без постельного нас ждете? Мы с дороги, устали, помыться бы надо. Где у вас тут душ с горячей водой? А то Паша говорил, тут все удобства.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Медленно, стараясь не упасть, я прошла мимо них в дом, заперлась в своей маленькой спальне и дрожащими руками достала мобильный телефон.

— Паша, это что такое? — шепотом, чтобы не услышали за стеной, спросила я, как только брат взял трубку.

— А, Лидка, привет! — бодро, даже слишком бодро отозвался брат. — Добрались уже? Отлично, шустро они. Это Семеновы, из Белгорода. Приличные люди, семейные. Ты уж встреть их по-человечески, чаем напои, покажи, где что.

— Паша, ты с ума сошел? — мой голос сорвался на хрип. — Ты почему меня не спросил? Это мой дом! Моя половина, моя жизнь!

— Лид, ну не начинай, а? — тон Павла мгновенно изменился, стал капризным и раздраженным. — Какой «твой дом»? Отец нам его пополам завещал, забыла? Моя доля тут точно такая же, как твоя. А у меня, между прочим, долги выше крыши. Ира кредит на салон взяла, прогорела, теперь коллекторы звонят, дышать не дают. Нам деньги нужны кровь из носу. А дом стоит, простаивает летом. Люди вон за тридевять земель едут, воздух наш хвойный ищут. Чего добру пропадать? Ты там одна в пяти комнатах киснешь, как сыч. А так — копеечка живая пойдет.

— Но ты должен был со мной обсудить! — слезы обиды обожгли глаза. — Я здесь живу постоянно, Паша! Я на пенсии, я тишины хочу. Я тридцать пять лет в реанимации медсестрой отпахала, я заслужила покой! А ты превращаешь наш родительский дом в проходной двор!

— Ой, ладно тебе, «проходной двор»! — фыркнул брат. — Две комнаты пустуют? Пустуют. Вот пусть люди и живут. Тебе жалко, что ли? И вообще, Лид, ты бы помогла им устроиться. Ира там объявление в интернет выставила, пообещала, что у нас пансион. Свежее молочко, пироги домашние, уборка раз в три дня. Ты же все равно целыми днями в огороде или у телевизора. Тебе трудно, что ли, людям простыни поменять да суп сварить? Мы тебе с прибыли процент подкинем. Ну, пару тысяч на лекарства.

Я слушала его и не верила своим ушам. Собственный брат, младшенький Пашка, которого я в детстве на санках катала и от дворовых мальчишек защищала, сейчас говорил со мной как с наемной прислугой.

— Паша, я не буду готовить чужим людям и убирать за ними, — твердо сказала я. — Забирай своих гостей. Пусть уезжают.

— Никуда они не уедут, — отрезал брат, и в его голосе проступили холодные, жесткие нотки. — Они за неделю вперед заплатили. Деньги уже ушли на погашение процентов по кредиту. Так что будь добра, веди себя прилично, Лида. Не позорь меня перед людьми. И мамины чашки не жалей, они для того и созданы, чтобы из них пили. Всё, мне некогда, у меня совещание.

В трубке раздались короткие гудки. Я сидела на своей узкой кровати, покрытой старым лоскутным одеялом, и смотрела на стену, где висел портрет наших родителей. Мама улыбалась своей мягкой, доброй улыбкой, а папа серьезно смотрел прямо в объектив. Они строили этот дом тридцать лет назад, вкладывая каждую копейку, каждую свободную минуту. Папа сам вырезал наличники на окна, сам строил веранду, чтобы мы всей семьей пили там чай по вечерам.

И вот теперь на этой веранде сидят чужие, бесцеремонные люди, а мой брат продает их присутствие за долги своей городской жены.

Кое-как справившись с дрожью в руках, я вышла из комнаты. Мне пришлось достать из шкафа лучшее постельное белье, которое я берегла, и отдать его Семеновым. Весь оставшийся день я чувствовала себя невидимкой в собственном доме. Гости шумно топали по коридору, громко разговаривали, включали телевизор на полную мощность. Их сын Vitka носился по саду, топча мои любимые флоксы и обрывая еще зеленую смородину.

— Слышь, Лида, а где тут у вас дрова для мангала? — крикнул мне вечером глава семейства, Гена, когда я вышла во двор, чтобы полить огурцы. — Паша говорил, мангал и дрова бесплатно входят в стоимость.

— Дрова в сарае, — тихо ответила я, стараясь не смотреть на него.

— Так принеси, а? А то мы с дороги уставшие, шашлык пожарить охота, а искать неохота.

Я глубоко вздохнула, заставив себя промолчать. Ради спокойствия, ради того, чтобы не устраивать безобразную сцену при чужих людях, я пошла в сарай.

Но то, что я увидела в сарае, заставило меня окончательно онеметь. Отцовский верстак, его гордость, за которым он проводил долгие зимние вечера, был завален какими-то коробками. Я подошла ближе и открыла одну из них. Там лежали дешевые, ядовито-яркие синтетические полотенца, рулоны туалетной бумаги, литровые бутылки с дешевым жидким мылом и пачки одноразовых тапочек. Все папины инструменты — его тиски, аккуратно разложенные стамески, ножовки, которые он смазывал каждую осень — были безжалостно сброшены в угол, в пыль и паутину, словно ненужный хлам.

Я подняла одну из стамесок, сдула с нее пыль. Ручка была гладкой, отполированной папиными ладонями. Слезы все-таки хлынули из глаз, горячие и горькие. Брат не просто заселил чужих людей. Он перечеркнул все, что было дорого нашей семье, превратив родительское гнездо в дешевый отель, а меня — в бесплатную горничную при нем.

Всю эту неделю я жила как в кошмаре. Я вставала в пять утра, чтобы успеть умыться и приготовить себе нехитрый завтрак, пока гости спали. Потом они просыпались, и дом наполнялся их криками, топотом и требованиями. То им нужно было чистое полотенце взамен испачканного, то они требовали показать, где растет самая сладкая малина, то жаловались, что в душе вода слишком холодная.

— Лидочка, а вы бы нам пирожков напекли с капустой? — приторным голосом просила Марина, пока я полола грядки под палящим солнцем. — Пашенька говорил, вы мастерица по пирогам. Мы и капустки купили, вон в холодильнике лежит. Сделайте, а? Мы вам спасибо скажем!

— Я не пеку пироги на заказ, — сухо ответила я, не поднимая головы.

— Ой, какие мы гордые! — протянула Марина, и ее лицо мгновенно приняло недовольное выражение. — Паша обещал домашний уют, а тут отношение как в казенном доме. Я мужу скажу, пусть он Паше пожалуется. Мы за это деньги платили!

В пятницу Семеновы наконец-то уехали. Перед отъездом они даже не убрали за собой. В комнатах стоял стойкий запах перегара и дешевой парфюмерии, на полу валялись грязные стаканы, фантики, а постельное белье было скомкано и брошено прямо на пол.

Я только-только начала прибирать этот хаос, как во дворе послышался шум подъезжающей машины. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Я вышла на крыльцо и увидела новенькую «Киа» моего брата.

Из машины вышел Павел, а следом за ним — его жена Ирина. Ирина была женщиной ухоженной, высокомерной, всегда пахнущей дорогими духами, которые у меня вызывали головную боль. Она брезгливо оглядела наш старый забор, приподняла подол своего нарядного платья и пошла по дорожке.

— Привет, Лида! — бодро крикнул Павел. — Ну как тут наши первые ласточки? Довольны остались?

— Твои ласточки оставили после себя свинарник, Паша, — прямо сказала я, вытирая руки о фартук. — И сломали замок на калитке сарая. Не говоря уже о том, что они вели себя так, будто я их личная прислуга.

— Ой, Лидочка, ну не преувеличивай! — поморщилась Ирина, проходя мимо меня на веранду. — Люди приехали отдыхать, расслабиться. Ну, выпили лишнего, ну, пошумели. Это же бизнес! Тут надо быть гибче. Ты должна улыбаться гостям, создавать атмосферу. Кстати, почему на веранде пыльно? И где свежие цветы в вазе? Мы же позиционируем наш гостевой дом как уютное гнездышко!

Я повернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость.

— Ирина, этот дом — не гостевой. Это мой дом. И я не нанималась работать здесь горничной. Если вы хотите вести бизнес, нанимайте людей из города, платите им зарплату, пусть они приезжают и убирают.

— Лида, ну какая зарплата? — Павел зашел следом за женой, недовольно хмурясь. — Ты же знаешь нашу ситуацию. У нас долгов — три миллиона! Нам каждую копейку беречь надо. Тебе что, трудно за людьми прибрать? Ты же все равно дома сидишь, пенсию получаешь. Мы тебе за коммунальные услуги платим, свет, воду — все я перекрываю. Живешь на всем готовом в огромном доме, и еще условия ставишь!

— Я плачу свою долю за газ и свет сама, Паша! — крикнула я, не выдержав. — И пенсию мою не трогай! Я заработала ее своим горбом, у постелей тяжелобольных людей тридцать пять лет дежурила! А вы с Ириной набрали кредитов на свои салоны и цацки, а теперь хотите на моей шее в рай въехать?

— Лидия Васильевна, полегче на поворотах! — ледяным тоном отозвалась Ирина. — Если вы забыли, половина этого дома принадлежит Паше. И мы имеем полное право распоряжаться своей долей. Не хотите помогать — не надо. Но мешать нам вести бизнес вы не посмеете. Мы имеем право сдавать наши комнаты кому угодно. И если вы будете устраивать скандалы нашим гостям, мы просто продадим Пашину долю местным перекупщикам. Они тут быстро устроят хостел для строительных бригад. Представляете, как вам тогда весело будет жить?

Я смотрела на нее и понимала, что она не шутит. Эта женщина пойдет по головам, не задумываясь. А Пашка… Пашка стоял рядом, опустив глаза, и молча соглашался с каждым словом своей жены. Ему было стыдно, я видела это, но страх перед долгами и напористость Ирины были сильнее остатков его совести.

— Ладно, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно ломается. — Делайте что хотите.

— Вот и отлично! — мгновенно повеселел Павел. — В воскресенье заедут следующие. Семейная пара из Тулы. Лид, ты уж подготовь комнаты, постирай белье. Мы стиральный порошок в сарае оставили.

Они уехали, оставив меня наедине с моей болью. Вечером, когда стемнело, я вышла в сад, села на скамеечку под старой липой и заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Мне было пятьдесят девять лет. Вся моя жизнь прошла в этих стенах. Здесь я росла, здесь ухаживала за тяжелобольными родителями перед их уходом, здесь оплакивала их. Каждый уголок этого дома был пропитан воспоминаниями. И теперь меня выживали из собственного угла самые близкие люди.

В субботу утром я не выдержала. Накинула на плечи легкую кофту и пошла на автобусную остановку. Мне нужно было выговориться, иначе я бы просто сошла с ума. Автобус довез меня до соседнего поселка Сосновка, где жила моя школьная подруга Тамара.

Тома встретила меня на пороге своего уютного деревянного дома, пахнущего свежеиспеченным хлебом и сушеными травами.

— Лидка! Ну надо же, какими судьбами? — обрадовалась она, обнимая меня. — А я как раз чай заварила с мятой и чабрецом. Заходи скорее!

Мы сели на ее светлой, просторной кухне. Тома налила мне чаю, пододвинула вазочку с земляничным вареньем. Я посмотрела на ее спокойное, доброе лицо и не выдержала — расплакалась. Тома не перебивала, не задавала вопросов. Она просто гладила меня по плечу своими теплыми, натруженными руками и ждала, пока я успокоюсь.

Я рассказала ей все. И про чужие чемоданы на веранде, и про мамины чашки, и про отцовские инструменты, выброшенные в угол сарая, и про угрозы Ирины продать долю хостелу.

Тома выслушала меня, ее лицо сурово нахмурилось, а глаза гневно блеснули.

— Вот же паразиты! — выдохнула она, с силой стукнув ладонью по столу. — Пашка-то, Пашка! Мальчишка сопливый, мы же ему нос вытирали, когда он в садик ходил! И во что превратился? Подкаблучник несчастный! Лидка, ты совсем с ума сошла — терпеть это? Они же из тебя все соки выжмут! Ты у них бесплатной рабыней будешь. Да они на тебе пахать станут, пока ты в больницу не загремишь с инфарктом!

— А что я могу сделать, Томочка? — всхлипнула я. — Судиться с ним? Это же годы пройдут. Да и денег у меня на адвокатов нет. А жить в одном доме с чужими людьми я больше не могу. Я спать перестала, вздрагиваю от каждого шороха.

Тома молча встала, подошла к окну, посмотрела на свой двор, потом повернулась ко мне.

— Лида, а помнишь вторую половину моего дома? Ну, ту, что от моей тетки Клавдии осталась? Она же пустует. Я там в прошлом году ремонт сделала — обои свежие поклеила, печку перебрала, проводку новую провели. Там и мебель кое-какая есть, и посуда. Отдельный вход, свой палисадник. Я все думала сдать кому-нибудь, да руки не доходили, да и чужих людей пускать не хотелось. Переезжай ко мне!

Я замерла, глядя на подругу.

— Тома… как это — переезжай? Это же твой дом. И вообще, как я брошу родительский дом? Там же все мое…

— Родительский дом, Лида, это прежде всего люди, которые его любили, — твердо сказала Тома. — А сейчас там проходной двор и жадность твоего брата. Стены — это просто бревна и кирпичи, если в них нет покоя и уважения. Переезжай ко мне. Будем жить рядышком, чай по вечерам пить, огород вместе сажать. У меня колодец отличный, вода сладкая. А Пашка… пусть Пашка сам со своими туристами крутится. Посмотрим, на сколько его и его фифу городскую хватит, когда им самим придется унитазы за гостями мыть и простыни стирать!

Я задумалась. Впервые за последние две недели у меня в душе забрезжил слабый лучик надежды. Переехать? Оставить Павла наедине с его «бизнесом»? Без моей бесплатной помощи, без моей заботы о доме?

— Тома, а ведь это мысль… — прошептала я. — Только надо все сделать тихо. Без скандалов. Если Пашка узнает, он начнет давить на жалость, кричать, что мы семья, умолять остаться. Или Ирина опять начнет угрожать хостелом. Надо уйти так, чтобы они ничего не поняли, пока не станет слишком поздно.

— И правильно! — поддержала меня Тома. — Мы сделаем все по-умному. Потихоньку, частями, перевезем твои вещи. У моего соседа Мишки есть старенький фургончик, он парень надежный, лишнего не сболтнет. За пару недель все твои памятные вещи, книги, одежду перевезем. А они пусть думают, что ты просто в огороде копаешься.

Так мы и решили.

Следующие две недели превратились для меня в тайную операцию. Я вела себя как обычно: здоровалась с новыми жильцами, которых Павел присылал одного за другим, даже стирала постельное белье и вешала его сушиться во дворе. Но каждый вечер, когда гости уходили гулять к озеру или засыпали, я аккуратно укладывала свои вещи в картонные коробки.

Самое трудное было упаковывать мамины вещи. Ее старую швейную машинку «Зингер» с чугунной ножной педалью, на которой она когда-то шила мне школьные платья. Семейные фотоальбомы в тяжелых бархатных переплетах, где хранилась вся история нашего рода. Отцовские книги по садоводству и пчеловодству. Каждый предмет я заворачивала в старые газеты с особой нежностью, словно прощалась с частичкой своей души.

Два раза в неделю, рано утром, пока жильцы еще спали, к задней калитке тихо подъезжал Мишка на своем фургоне. Мы быстро, без лишнего шума, загружали коробки и увозили их в Сосновку. Тома встречала меня, помогала разгружать и бережно расставляла мои вещи в пустующей половине дома.

С каждым разом моя новая комната становилась все более уютной и обжитой. На окнах появились мои любимые герани, на столе — кружевная скатерть, на стенах — портреты родителей. Я понимала, что совершаю правильный шаг. Здесь меня ждали покой, уважение и верная подруга, а не бесконечные упреки и требования.

Тем временем Павел и Ирина становились все более наглыми. Они уже не спрашивали меня ни о чем. Объявления в интернете обновлялись регулярно, поток жильцов не иссякал. Брат радовался легким деньгам, а Ирина уже вовсю планировала, как они обновят фасад дома и сделают пристройку, чтобы заселять еще больше людей.

И вот, в конце июня, грянул гром. Это случилось перед самыми июльскими праздниками. В эти дни вся страна отдыхала три дня подряд, и спрос на загородные дома был сумасшедшим.

Павел приехал в четверг вечером без предупреждения. Он вошел в мою комнату без стука, даже не удосужившись постучать. Лицо его было возбужденным, глаза горели лихорадочным блеском.

— Лида! — с порога заявил он. — Тут такое дело. На июльские праздники заезжает очень солидная компания. Мужики из города, друзья моего начальника по работе. Приедут на рыбалку, с женами, с детьми. Пять человек взрослых и трое детей. Короче, им нужно много места. Все комнаты должны быть свободны.

Я медленно отложила книгу, которую читала, и посмотрела на брата.

— И что? У тебя свободны две комнаты на втором этаже. Пусть там и располагаются.

— Да как они там поместятся, Лид? — раздраженно отмахнулся Павел. — Им нужен простор, они люди при деньгах, платят тройной тариф! Короче, тебе придется на эти четыре дня освободить свою спальню. Мы туда две раскладушки поставим для детей. А ты… ну, переберешься пока в летнюю кухню. Там тепло сейчас, июль на дворе. Или вообще съезди к своей Томе в Сосновку, погости у нее недельку. Чего тебе тут под ногами путаться и среди чужих мужиков крутиться? А мы за эти дни отличные деньги поднимем, я за два месяца кредит закрою!

Я смотрела на своего младшего брата и чувствовала, как к горлу подступает холодная, тяжелая волна. Он предлагал мне, хозяйке половины дома, уйти спать в неотапливаемую, сырую летнюю кухню, где из мебели стоял только старый топчан, или вовсе убраться из собственного дома, чтобы его богатые гости чувствовали себя вольготно.

В этот момент на веранду зашла Ирина. Она держала в руках какой-то список.

— Да, Лидия Васильевна, и вот еще что, — заговорила она своим капризным, приказным тоном. — Надо будет подготовить дом к их приезду. Окна помыть, полы натереть, на веранде все прибрать. И меню составьте — они просили домашние обеды. Мы вам продукты привезем завтра утром, вы уж постарайтесь. Это очень важные гости, от них зависит Пашина карьера на работе! Сделайте так, чтобы все блестело, и еда была как в лучшем ресторане!

Я смотрела на них двоих. В их глазах не было ни капли стыда. Только холодный расчет, жадность и абсолютная уверенность в том, что я подчинюсь. Ведь я же «тихая пенсионерка», «сестра Лидочка», которая всегда молчит и терпит ради сохранения семейного покоя.

И вдруг мне стало так легко. Последний узелок, который связывал меня с этим домом и с этим братом, окончательно развязался. Мне больше не нужно было ничего терпеть. Все мои вещи уже были в Сосновке. В этой комнате оставались только пустой платяной шкаф, старая кровать и голые стены.

Я посмотрела на Павла, потом на Ирину. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Я спокойно, даже с легкой улыбкой, кивнула.

— Хорошо, Паша. Я все поняла. Я освобожу комнату. И дом подготовлю.

Павел облегченно вздохнул, на его лице расплылась довольная, самодовольная улыбка.

— Ну вот и умница, Лидка! Можешь же, когда хочешь! Мы знали, что ты нас поймешь. Мы тогда в город поедем, дел полно, надо еще продукты для гостей докупить. Привезем их завтра к обеду. Сделай так, чтобы все было на высшем уровне!

— Конечно, Паша. Все будет именно так, как вы заслужили, — тихо ответила я.

Они уехали, уверенные в своей победе. А я сразу же позвонила Томе.

— Тома, это я. Всё. Завтра утром вывозим последнее. Пашка потребовал, чтобы я освободила комнату для его важных гостей и готовила им обеды.

— Ну и отлично! — ахнула в трубку Тома. — Вот и настал их час расплаты! Мишка завтра в семь утра будет у тебя. Заберем последние сумки, и поминай как звали!

Пятница выдалась солнечной и жаркой. В семь утра Мишкин фургон тихо припарковался у нашей задней калитки. Мы быстро загрузили последние две сумки с моей одеждой и обувью. Я обошла дом в последний раз. Пустые комнаты выглядели чужими и холодными. На столах не было моих кружевных салфеток, на окнах — любимых цветов. Дом потерял свою душу, превратившись в безликую коробку для сдачи в аренду.

Я не стала устраивать пакостей. Я не портила мебель, не била посуду. Я просто оставила все так, как было после прошлых жильцов. Грязное постельное белье лежало в тазу в ванной комнате. Пыль на плинтусах и паутина по углам оставались на своих местах. В холодильнике было абсолютно пусто — ни крошки еды. Отец всегда учил меня: чистота в доме — это уважение к себе. Но этот дом больше не был моим. Пусть теперь новые хозяева показывают свое уважение.

Я вышла на веранду, положила на круглый стол ключи от входной двери и калитки. Рядом я положила короткую записку, написанную аккуратным медицинским почерком на клочке бумаги:

«Паша, ключи на столе. Свою комнату я освободила, как ты и просил. Теперь весь дом в твоем полном распоряжении. Можешь сдавать все комнаты, летнюю кухню, да хоть чердак. Счастливого бизнеса. Лида».

Я вышла за калитку, не оборачиваясь. Мой чемодан тихо катился по гравийной дорожке. На автобусной остановке меня уже ждала Тома на своей старенькой машине. Мы загрузили мои сумки, и машина ходко покатила в сторону Сосновки.

К обеду мы уже сидели на просторной веранде Томиного дома. Вокруг шумели вековые сосны, воздух был чистым, напоенным ароматом хвои и земляники. Тома напекла пирогов с черникой, заварила свежий чай. Я сидела в плетеном кресле, смотрела на этот тихий, мирный пейзаж и чувствовала, как с моих плеч спадает огромный, неподъемный груз, который я тащила на себе последние месяцы. Я снова была свободна. Я снова была дома.

Около двух часов дня мой мобильный телефон, лежавший на столе, зашевелился и залился громкой трелью. На экране светилось имя: «Паша».

Я не стала брать трубку. Я просто положила телефон обратно на стол и продолжила пить чай.

Через минуту телефон зазвонил снова. Потом пришло сообщение в мессенджере. Экран вспыхнул:

«Лида, ты где?! Гости приехали! Пять машин у ворот! Дом закрыт! Ключ под камнем я нашел, зашел — а тут бардак! Постели от прошлых жильцов не стираны, пылища везде, в холодильнике шаром покати! Твоих вещей нет! Где ты вообще?! Где обеды?! Люди жрать хотят, они с дороги злые! Быстро дуй сюда и наводи порядок!»

Я прочитала сообщение. Мое сердце даже не дрогнуло. Никакого чувства вины, только спокойное, холодное безразличие. Я сделала глоток чая и нажала кнопку вызова.

— Да, Паша, я слушаю, — спокойно сказала я в трубку.

— Лида! Ты с ума сошла?! — заорал брат так, что Тома на другом конце стола услышала его крик и покачала головой. — Ты где шляешься?! У нас гости на пороге! Люди солидные, при деньгах! Начальник мой тут с женой стоит, она уже морщится от грязи на веранде! Где обед?! Почему в доме не прибрано?! Почему твоих вещей нет в комнате?!

— Паша, я же написала тебе в записке, — тихо и отчетливо проговорила я. — Я освободила комнату. Полностью. Я переехала жить к Тамаре в Сосновку. Все свои вещи я забрала. Больше я в родительском доме не живу.

— В смысле — не живешь?! — задохнулся от возмущения Павел. — А кто убирать за гостями будет?! Кто им готовить будет?! Мы же им трехразовое питание пообещали! Ира готовить не умеет, она в городе осталась, у нее ногти! Да и я не подписывался унитазы чистить! Лида, ты соображаешь, что ты делаешь?! Нас же оштрафуют, они плохой отзыв напишут, деньги потребуют вернуть! Быстро хватай такси и дуй сюда! Ты обязана нам помочь, мы же семья!

— Семья, Паша, так со своими не поступает, — мягко ответила я. — Вы с Ириной продали меня вместе с домом за тридцать сребреников. Решили сделать из меня бесплатную прислугу, чтобы гасить свои кредиты. Но я вам не рабыня. Вы хотели бизнес на родительском доме? Пожалуйста, ведите его. Но сами. Своими руками. Стирайте, убирайте, готовьте обеды из трех блюд, развлекайте гостей. Весь дом теперь ваш. А ко мне больше не звони. Мой номер телефона для тебя теперь закрыт.

— Лида! Да ты… да мы на тебя в суд подадим! Мы долю твою отсудим! — закричал брат, срываясь на истеричный фальцет.

— Подавай, Паша. Встретимся в суде, — спокойно ответила я и нажала кнопку отбоя.

Я вытащила сим-карту из телефона, аккуратно положила ее на стол, а потом вставила новую, которую мы с Томой купили вчера в райцентре. Этот номер знали только самые близкие и верные люди.

Тома посмотрела на меня с восхищением и протянула мне еще один пирог с черникой.

— Ну что, подруга, с новосельем? Начинаем новую жизнь?

— Начинаем, Томочка, — улыбнулась я, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. — И знаешь что? Эта жизнь мне уже очень нравится.

А родительский дом… Что ж, пусть Пашка с Ириной теперь сами попробуют заработать на нем свои миллионы. Без моих бесплатных рук, без моей заботы и без моего терпения. Справедливость — она ведь разная бывает. Иногда она заключается просто в том, чтобы вовремя уйти, закрыв за собой дверь.

А как вы считаете, Лидия поступила слишком жестко, оставив брата в безвыходной ситуации перед важными гостями, или она наконец-то защитила свои границы и поступила абсолютно справедливо?