«Прихожу домой, а свекровь переклеивает обои в нашей спальне без спроса»

Я вставила ключ в замочную скважину, но он почему-то не поворачивался. Сердце ёкнуло — неужели замок заело? Но через секунду дверь распахнулась сама собой, и на пороге возникла Тамара Ивановна. Моя свекровь. В моем шелковом халате, который мне подарил Дима на нашу первую годовщину знакомства.

— Ой, Верочка, а ты чего так рано? — она улыбнулась так приторно, что у меня свело челюсть. — А я тут порядок навожу. А то у вас в тридцать лет в голове всё еще ветер, а в квартире — дизайнерский хаос. Жить же невозможно!

Я замерла в прихожей, не разуваясь. Из гостиной доносился странный запах — смесь дешевого освежителя воздуха с ароматом «Морской бриз» и какой-то старой пыли. Я рванула в комнату и едва не закричала. Мое любимое желтое кресло, в котором я читала по вечерам, исчезло. На его месте стоял громоздкий, оббитый коричневым дерматином «гроб», который Тамара Ивановна гордо называла креслом-кроватью.

— Где моё кресло? — мой голос сорвался на хрип. — Тамара Ивановна, где мои вещи? Где ковер из Икеи? Где торшер?

Свекровь невозмутимо проследовала за мной, поправляя полы моего халата на своих необъятных бедрах. Ей было пятьдесят восемь, и она искренне считала, что вкус у неё отточен годами советского дефицита, а я, в свои тридцать один, просто глупая девчонка.

— Ой, Вера, не кричи. Твой этот коврик — это же пылесборник чистой воды. Я его на балкон вынесла, завтра на дачу отвезем. А кресло… ну какое это кресло? Табуретка переросшая. Я вот своё привезла, добротное. На нем и спать можно, если гости приедут. А то спите как в гостинице, ни уюта, ни функциональности.

— Вы вошли в нашу квартиру без спроса, — я старалась говорить медленно, чтобы не сорваться на крик. — Мы женаты всего шесть месяцев, Диме тридцать три года, он взрослый человек. Мы сами решаем, на чем нам спать и какие ковры стелить!

— «Вашу» квартиру? — Тамара Ивановна картинно вскинула брови. — Дима — мой сын. И я желаю ему добра. Ты посмотри, что ты тут устроила за эти полгода? Стены голые, шторы прозрачные, как в аквариуме. Соседи же всё видят! Я вот уже и обои присмотрела в спальню, завтра рабочие придут, переклеим. А то этот твой «скандинавский стиль» — просто нищета замаскированная.

Последние две недели превратились в ад. Всё началось с того, что она «случайно» зашла покормить нашего кота, пока мы были на работе. Потом она решила, что мои сковородки недостаточно чистые, и прокипятила их в каком-то жутком растворе с клеем и содой, отчего они облезли. А теперь это.

Я достала телефон и набрала Диму. Руки дрожали.
— Дима, срочно домой. Нет, не после работы. Сейчас. Или ты приходишь и решаешь вопрос с мамой, или ты находишь свои чемоданы у подъезда.

— Вера, ну что опять? — вздохнул в трубку муж. — Мама просто хочет помочь. Она же от чистого сердца…

— Дима, она выбросила мои вещи. Она в моем халате! У тебя сорок минут.

Я бросила трубку и повернулась к свекрови. Та уже сидела на своем жутком коричневом кресле и прихлебывала чай из моей любимой чашки.
— Зря ты так, Верочка. Я же как лучше хочу. Вот родишь ребенка, спасибо скажешь, что я квартиру в порядок привела. В этой вашей стерильности детям нельзя расти.

— Уходите, Тамара Ивановна. Прямо сейчас. Снимайте мой халат и уходите.

— Хамка, — спокойно ответила она, не двигаясь с места. — Дима придет, он тебе объяснит, как со старшими разговаривать. Я здесь хозяйка, потому что я мать. А ты сегодня жена, а завтра — прохожая.

Дима прилетел через полчаса. Он застал нас в гробовой тишине. Я сидела на кухонной табуретке, свекровь — в «троне» в гостиной. Муж оглядел преобразившуюся комнату, увидел горы пакетов с моими вещами, приготовленными «на вынос», и его лицо дернулось.

— Мам, мы же договаривались… Только полить цветы, — тихо сказал он.

— Димочка, ну ты посмотри! — запричитала Тамара Ивановна. — Я для вас мебель купила, гарнитур чехословацкий, на складе выбила через знакомых! А она меня из дома гонит! Халат жалеет! Я его просто накинула, замерзла, пока окна мыла.

Я встала и подошла к мужу вплотную.
— Дима, у меня два условия. Первое: завтра мы меняем замки. Второе: твоя мама больше никогда не заходит сюда без моего приглашения. Если ты сейчас же не заберешь у неё ключи, я подаю на развод. Шесть месяцев брака — это не срок, я легко это переживу. Выбирай.

В комнате повисла тяжелая тишина. Дима смотрел то на меня, то на мать. Тамара Ивановна выжидала, уверенная в своей победе.
— Вера, ну зачем так радикально? — начал Дима.

— Я жду, — отрезала я.

Дима вздохнул, подошел к матери и протянул руку.
— Мам, отдай ключи. Вера права. Это наше жилье. Ты перешла все границы.

И тут началось представление. Тамара Ивановна вдруг схватилась за грудь. Лицо её мгновенно покраснело, она начала шумно хватать ртом воздух и осела на свой дерматиновый шедевр.
— Ой… сердце… Димочка… как ты можешь… сыночка… — прохрипела она. — Воздуха… Вера, ты меня в могилу сведешь… Умираю…

Дима в ужасе бросился к ней.
— Мама! Мама, что с тобой? Вера, вызывай скорую! Быстро!

Я смотрела на эту сцену с холодным спокойствием. Я знала, что свекровь никогда не жаловалась на сердце, зато занималась в театральном кружке в молодости. Но Дима был бледнее стены. Чтобы не выглядеть монстром, я набрала 103.

Бригада приехала удивительно быстро. Врач, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами, зашел в квартиру и сразу оценил обстановку: рыдающий сын, «умирающая» женщина в чужом халате и я, стоящая в стороне со скрещенными руками.

— Так, что тут у нас? Инфаркт миокарда, значит? — врач присел рядом с Тамарой Ивановной. — На что жалуемся, больная?

— Вся грудь… огнем горит… — простонала свекровь, закатывая глаза. — Сынок родной… из дома гонит… не жиличка я больше…

Врач достал стетоскоп, измерил давление, посчитал пульс. Потом он долго смотрел на неё, потом на тонометр.
— Так, — сказал он громко. — Случай тяжелый. Рефлексы проверим.

Он внезапно замахнулся рукой, словно хотел дать ей пощечину, но остановился в сантиметре от её лица. Тамара Ивановна мгновенно и очень бодро отпрянула назад, прикрываясь руками.
— Вы что себе позволяете?! — вскрикнула она абсолютно здоровым голосом.

Врач усмехнулся и убрал прибор в сумку.
— Давление 120 на 80. Пульс как у космонавта. Артистизм — десять из десяти. Сын, не переживайте, ваша мама нас всех переживет. А вот за ложный вызов мне полагается штраф оформить, но я сегодня добрый. Просто дайте маме стакан воды и… успокоительное. Хотя, кажется, оно нужно не ей.

Дима замер. Он посмотрел на мать, которая уже сидела ровно и злобно смотрела на врача. В её глазах не было и тени боли — только ярость из-за разоблачения.

— Мам… Ты серьезно? — голос Димы дрожал от разочарования. — Ты так низко пала, чтобы просто оставить ключи?

— Да я… я просто переволновалась! — выкрикнула она. — Вы же меня довели! Неблагодарные!

Дима молча подошел к её сумке, лежавшей на тумбочке, открыл её и нашел нашу связку ключей. Он положил их мне в руку.
— Иди одевайся, мама. Я вызову тебе такси. Твоё кресло завтра грузчики отвезут к тебе на дачу. И ковер тоже.

Тамара Ивановна еще пыталась что-то кричать про «стакан воды в старости», но Дима был непреклонен. Когда за ней захлопнулась дверь, в квартире стало тихо. Настоящая тишина, без «Морского бриза».

— Прости меня, Вер, — Дима сел на пол прямо у входа. — Я до последнего не верил, что она способна на такой цирк.

— Теперь веришь? — я присела рядом.

— Теперь верю. Завтра первым делом меняем замки. И… я думаю, нам нужно купить ту лампу, которую ты хотела. Назло всему чехословацкому антиквариату.

Я улыбнулась. Мы прожили вместе всего полгода, и этот кризис мог нас разрушить. Но, глядя на Диму, я поняла — мы справимся. Главное, что в нашей крепости теперь только один хозяин. Точнее, одна хозяйка. И это точно не Тамара Ивановна.

Вечером мы вынесли «гробовое» кресло на помойку. Через час его уже кто-то забрал. Надеюсь, новым владельцам оно принесет больше радости, чем нам. А свой халат я выбросила — не смогла заставить себя надеть его после неё. Купила новый, ярко-красный. Как символ нашей маленькой, но важной победы.