Женился на сиротке ради наследства, но влюбился по-настоящему

— Садись, Игорь, — дядя Борис указал на тяжелое кожаное кресло, даже не потрудившись оторвать взгляд от своих документов. — В ногах правды нет, а разговор у нас будет долгий и, боюсь, для тебя не самый приятный.

— Дядь Бор, ну чего ты начинаешь? — я вальяжно развалился в кресле, стараясь скрыть мандраж. — Если ты опять про тот залет с машиной, так я всё разрулил. Страховка всё покроет.

— Машина — это капля в море, племянничек, — дядя наконец поднял на меня глаза, и в них не было ни тени тепла. — Я посмотрел выписки по твоим счетам. Ты за три месяца спустил больше, чем средний завод зарабатывает за год. Клубы, бары, какие-то сомнительные вложения в «крипто-фермы»… Ты хоть понимаешь, что ты — банкрот?

— Ну, временно на мели, — буркнул я, разглядывая свои дорогие часы, за которые еще не был выплачен кредит. — С кем не бывает? Ты же сам говорил, что бизнес требует риска.

— Риска, а не идиотизма, — отрезал Борис. — Короче, так. Моё терпение лопнуло. Я переписал завещание. И условия доступа к трастовому фонду тоже изменил. С сегодняшнего дня я перекрываю тебе все краны. Ни копейки на личные расходы.

Я подскочил в кресле, чувствуя, как холодный пот прошибает спину.

— Ты не можешь! Это же наследство отца, ты просто распорядитель!

— Я распорядитель с правом вето, — спокойно напомнил он. — Но я даю тебе шанс. Один-единственный. Если хочешь получить всё и сразу, тебе придется повзрослеть. И сделать это быстро.

— И что я должен сделать? — я уже предчувствовал подвох. — Пойти работать к тебе в отдел логистики за пятьдесят тысяч в месяц?

— Нет, — дядя усмехнулся. — Ты должен жениться. И прожить в браке ровно один год. Без разводов, без скандалов в прессе, без любовниц на стороне. Один год нормальной, семейной жизни.

Я расхохотался. Это звучало как бред из старого кино.

— И это всё? Да я хоть завтра! На Илонке из «Модельного агентства» или на Кристине, она давно на меня зубы точит…

— Нет, Игорь, — Борис перебил меня, и его голос стал ледяным. — Выбирать буду я. Ты женишься на Надежде. Надине. Она дочка моей покойной одноклассницы. Сирота, сейчас заканчивает пединститут. Скромная, тихая, из хорошего теста слеплена.

— На ком? — я скривился, как от зубной боли. — На этой серой мыши из приюта? Дядь, ты издеваешься? Она же… она же никакая! Я её видел один раз у тебя на юбилее. Она весь вечер в углу с книжкой просидела. С ней же в приличном обществе показаться стыдно!

— В приличном обществе, Игорь, ценят верность и достоинство, а не губы уточкой, — дядя хлопнул ладонью по столу. — Условия просты: год в браке с Надей — и ты получаешь доступ ко всем активам. Нет — иди на вольные хлеба. Прямо сейчас. Ключи от квартиры и машины положишь на стол.

Я замолчал. В голове лихорадочно крутились цифры. Долги по картам, кредит за «Мерседес», обещания друзьям… Один год. Триста шестьдесят пять дней с замарашкой. Это же всего лишь сделка. Деловой проект.

— Ладно, — выдохнул я. — Твоя взяла. Но как ты её заставишь? Она же такая… вся из себя правильная. Вряд ли она согласится продаться за мои будущие миллионы.

— А это уже не твоя забота. С ней я поговорю сам. Ей нужна крыша над головой и стабильность. Она не продается, она просто хочет семью. И ты ей её дашь. Изобразишь любящего мужа, даже если тебе придется для этого нанять репетитора по актерскому мастерству.

Через неделю мы стояли в пустом ЗАГСе. Надя была в простеньком бежевом платье, которое висело на ней, как на вешалке. Никаких гостей, только мы и дядя Борис в качестве свидетеля.

— Ты хоть улыбнись для приличия, — шепнул я ей, когда нас объявили мужем и женой. — А то регистраторша решит, что я тебя под дулом пистолета веду.

— Мне не смешно, Игорь, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — Я знаю, почему ты это делаешь. Дядя Борис мне всё рассказал.

Я осекся. Вот так номер. Старик решил играть в открытую?

— И что же он тебе сказал? — я попытался придать голосу уверенности.

— Что тебе нужно исправиться, а мне нужна помощь с жильем, — она наконец посмотрела на меня. — И что этот год будет испытанием для нас обоих. Я согласилась, потому что доверяю ему. Он был единственным, кто помогал мне после смерти мамы.

— Понятно. Значит, мы оба в деле, — я хмыкнул и потянулся, чтобы приобнять её за плечи, но она деликатно отстранилась.

— Не надо, — сказала она. — Здесь нет камер. Давай просто поедем домой.

Нашей «семейной крепостью» стала моя квартира в центре. Раньше здесь постоянно гремела музыка и не переводились сомнительные личности, но дядя выставил условие: полная зачистка. Теперь в гостиной пахло не кальяном, а… чистящим средством и лавандой.

— Я займу маленькую комнату в конце коридора, — Надя вошла в квартиру с одним чемоданом. — Мешать не буду. Готовить умею, так что голодным не останешься.

— Слушай, Надь, давай сразу договоримся, — я бросил ключи на тумбочку. — Ты живешь своей жизнью, я своей. На людях мы — идеальная пара. Дома — соседи. Ок?

— Ок, — кивнула она и скрылась в своей комнате.

Прошел месяц. Моя жизнь превратилась в ад скуки. Друзья звали в клубы, но дядя Борис поставил «жучки» на мои счета, и любой крупный расход вызывал немедленный звонок с нравоучениями. Приходилось сидеть дома.

Вечером я зашел на кухню, где Надя что-то усердно терла на терке.

— Опять твои овощные рагу? — поморщился я. — Может, закажем стейки? Я найду способ оплатить.

— Домашняя еда полезнее, — не оборачиваясь, ответила она. — И дешевле. Ты ведь хочешь доказать дяде, что умеешь экономить?

— Я хочу, чтобы этот год поскорее закончился, — я сел за стол и начал барабанить пальцами по столешнице. — Слушай, а у тебя вообще есть какие-то интересы? Кроме того, чтобы тереть морковку и читать учебники по педагогике?

Надя замерла. Она медленно повернулась ко мне, и я впервые заметил, какие у неё огромные, почти прозрачные глаза.

— А тебе правда интересно? Или ты просто хочешь заполнить тишину?

— И то, и другое, — честно признался я. — Мы живем вместе тридцать дней. Я знаю о тебе только то, что ты не любишь лук и встаешь в семь утра.

— Я рисую, — коротко ответила она.

— В смысле? Стенгазеты в институте?

— Нет, Игорь. Я пишу картины. Но сейчас… сейчас вдохновения нет. Сложно рисовать, когда чувствуешь себя временным жильцом в чужой жизни.

Она поставила передо мной тарелку с рагу. Выглядело это не очень аппетитно для человека, привыкшего к ресторанам, но пахло божественно.

— Ладно, извини, — пробурчал я, вонзая вилку в кабачок. — Я не хотел тебя обидеть. Просто всё это… странно.

На следующий день ко мне заглянул Макс, мой старый кореш по тусовкам. Он долго оглядывался, не веря своим глазам.

— Ну и ну, Игорек! Чистота, порядок, занавесочки… Где мой безбашенный друг? Ты реально заделался в примерные мужья?

— Тсс, — я приложил палец к губам. — Надя в комнате, занимается. Это всё ради наследства, ты же знаешь. Еще одиннадцать месяцев потерпеть — и я снова в строю.

— А девчонка-то как? — Макс подмигнул мне. — Совсем мышка? Может, её того… приодеть, накрасить? Глядишь, и год пролетит веселее.

— Оставь её в покое, — неожиданно для себя огрызнулся я. — Она нормальная. Просто… не из нашего мира. Пусть себе сидит тихо.

— Ого, уже защищаем? — Макс заржал. — Смотри, Игорян, влюбишься в сиротку — дядя Борис только рад будет. Женит тебя по-настоящему, и прощай свобода!

— Иди ты, — я толкнул его в плечо. — Это бизнес. Ничего личного.

Но «бизнес» начал давать трещину. Как-то вечером я вернулся домой поздно — дядя всё-таки разрешил мне небольшую подработку в офисе, чтобы я «почувствовал вкус трудового рубля». В квартире было непривычно тихо, но из-под двери Надиной комнаты лился свет.

Я почему-то решил заглянуть. Постучал — тишина. Толкнул дверь. Надя спала прямо за столом, положив голову на руки. А перед ней лежал альбом.

Я подошел ближе, стараясь не шуметь. На листе был набросок. Мой портрет. Но не тот Игорь, которого я видел в зеркале — самовлюбленный мажор с идеальной укладкой. На рисунке был парень с усталыми глазами, который смотрел куда-то вдаль с такой тоской, что у меня перехватило дыхание.

— Ничего себе, — прошептал я.

Рядом стояли другие холсты. Я начал их перебирать. Там были городские пейзажи, но не парадные площади, а старые дворики, залитые мягким закатным светом. В них было столько тепла и какой-то щемящей нежности, что я невольно засмотрелся.

— Зачем ты здесь? — раздался тихий, заспанный голос.

Я вздрогнул. Надя подняла голову, потирая глаза. Её щека была испачкана графитом.

— Я… я просто зашел спросить, есть ли у нас чай, — соврал я. — Надя, это ты всё нарисовала?

Она быстро закрыла альбом, её лицо залил румянец.

— Да. Но это просто наброски. Мусор.

— Это не мусор, — я сел на край кровати. — Это очень круто. Почему ты не выставляешься? У меня есть знакомые в галереях, они бы с руками оторвали такие вещи.

— Твоим знакомым нужен хайп и громкие имена, — она грустно улыбнулась. — А я просто рисую то, что чувствую. Кому интересны чувства сироты, которая живет по контракту?

— Мне интересны, — слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. — То есть… как художнику. Ты очень талантливая, Надь. Правда.

Она посмотрела на меня так, будто видела впервые. И в этот момент между нами что-то изменилось. Пропала эта стена из «фиктивности» и условий завещания.

— Спасибо, Игорь, — она едва заметно улыбнулась. — Чай на кухне, в верхней полке. С чабрецом, как ты любишь.

— Откуда ты знаешь, какой я люблю? — удивился я.

— Я же живу с тобой уже три месяца. Я за тобой наблюдаю.

Следующие полгода пролетели на удивление быстро. Мы начали разговаривать. Не просто обмениваться дежурными фразами о погоде и еде, а по-настоящему. Я рассказывал ей о своем детстве, о том, как отец всегда требовал от меня невозможного, а я назло ему стал прожигателем жизни. Она рассказывала о детском доме, о том, как рисование спасало её от одиночества.

Я поймал себя на том, что мне больше не хочется уходить из дома. Зачем мне эти шумные клубы, где все смотрят только на твой кошелек, когда дома ждет Надя? Мы начали вместе ходить в кино, гулять в парке. Я даже купил ей профессиональные краски и мольберт — на свои первые честно заработанные деньги, которые дядя Борис выплатил мне в качестве премии.

— Игорь, это же безумно дорого! — ахнула она, распаковывая коробки.

— Для лучшего художника в мире — ничего не жалко, — я подмигнул ей. — Рисуй, Надюш. Я хочу, чтобы эта квартира была заполнена твоими картинами.

— А что будет, когда год закончится? — вдруг спросила она, и её глаза мгновенно потускнели.

Я замер. Мы оба знали ответ. Год закончится, я получу деньги, контракт будет выполнен.

— Давай не будем об этом сейчас, — я отвел взгляд. — Еще целых пять месяцев. Это же вечность.

Но вечность закончилась внезапно. Наступил последний месяц нашего «срока». Дядя Борис пригласил меня в свой офис.

— Ну что, племянничек, поздравляю, — он выглядел довольным. — Ты справился. Я следил за тобой — ты стал другим человеком. Работаешь, не пьешь, с Надей у вас, как я погляжу, полная идиллия. Через две недели срок истекает. Все документы готовы, деньги перейдут на твой счет в день годовщины свадьбы.

— Спасибо, дядя, — я кивнул, но в душе не почувствовал никакой радости.

— Можешь подавать на развод сразу после зачисления средств, — продолжал Борис. — Надя в курсе, я ей выделил отдельную сумму в качестве отступных. Она купит себе небольшую студию, как и мечтала. Все в выигрыше.

— Развод? — переспросил я. — А если я не хочу разводиться?

Дядя поднял брови и расхохотался.

— Игорь, не смеши меня! Ты же мажор, тебе нужны длинноногие красотки и вечеринки на Ибице. Надя — прекрасная девушка, но она не твоего полета. Ты её просто перерастёшь через месяц после того, как получишь свободу. Не порти девчонке жизнь, дай ей уйти с миром.

Я вышел из офиса в полном смятении. Дома меня ждал праздничный ужин — Надя знала, что сегодня решались важные дела по наследству.

— Ну как? — она встретила меня в коридоре, сияя от радости. — Всё получилось? Ты теперь богат?

Я посмотрел на неё — в простеньком домашнем платье, с кисточкой, засунутой за ухо, такую родную и настоящую. И я понял, что не могу больше лгать.

— Надя, нам надо поговорить, — я прошел в гостиную и сел на диван.

— Что-то случилось? Дядя Борис передумал? — она села рядом, встревоженно вглядываясь в моё лицо.

— Нет, он не передумал. Через две недели я получу всё. Но… я должен тебе признаться. В самом начале… когда всё это затевалось… — я запнулся.

— Я знаю, Игорь. Это был фиктивный брак ради денег. Ты мне это еще в ЗАГСе сказал.

— Нет, ты не понимаешь, — я взял её за руки, они были холодными. — Я не просто согласился на сделку. Я считал тебя серой мышью. Я думал, что перетерплю тебя как наказание. Я смеялся над тобой с друзьями. Я… я был последним подонком, Надя.

Она молчала, и её молчание было тяжелее любого крика.

— А сейчас? — тихо спросила она.

— А сейчас я понимаю, что эти деньги мне не нужны, если в этой квартире не будет тебя. Я влюбился, Надя. По-настоящему. Я не хочу никакого развода. Я хочу, чтобы мы начали всё заново. По-честному.

Надя медленно вытянула свои руки из моих.

— Значит, весь этот год… все эти прогулки, разговоры, краски… это всё было частью твоего «исправления», чтобы дядя Борис остался доволен?

— Нет! Надя, послушай… Сначала — да, возможно. Но потом всё изменилось! Клянусь тебе!

— Знаешь, что самое обидное? — в её глазах блеснули слезы. — Я ведь действительно поверила. Я думала, что нашла человека, которому я интересна сама по себе. Не как «проект по спасению мажора», а как женщина. Как художник. А оказывается, я просто была… эффективным инструментом для получения твоего трастового фонда.

— Это не так! — я вскочил. — Надя, останься!

— Нет, Игорь. Срок почти вышел. Дядя Борис сказал мне сегодня, что я могу уходить раньше, если всё решено. Я уже собрала вещи.

Она вышла в коридор, где у двери стоял тот самый чемодан, с которым она пришла год назад. Только теперь он казался еще меньше.

— Надя, подожди! — я преградил ей путь. — Давай обсудим. Я откажусь от денег! Если ты не веришь, я завтра же подпишу отказ!

— Ты не откажешься, — она грустно посмотрела на меня. — Ты слишком долго их ждал. Прощай, Игорь. Спасибо за краски. Это было… почти красиво.

Дверь захлопнулась. Квартира, которая еще полчаса назад казалась уютной и теплой, мгновенно стала огромным, холодным бетонным мешком. Я сел на пол прямо в коридоре и закрыл лицо руками. В ушах звенели её слова: «Эффективный инструмент».

Следующие два дня я пил. Не в клубах, а здесь же, на кухне, глядя на пустой мольберт. А потом пришел дядя Борис.

— Ну что, страдания молодого Вертера? — он отодвинул ногой пустую бутылку. — Надя съехала, я в курсе. Она молодец, гордая девочка. Вот бумаги. Подписывай здесь и здесь — и ты официально миллионер.

Я посмотрел на ручку, на гербовую бумагу. Перед глазами стояла Надя — как она смеялась, когда я впервые попробовал нарисовать её портрет и у меня получился шарж.

— Я не буду подписывать, — сказал я, отталкивая документы.

— В каком смысле? — дядя нахмурился. — Игорь, не дури. Это огромные деньги. Твоё будущее.

— Моё будущее ушло два дня назад с одним чемоданом, — я встал и пошел в спальню. — Дядя, ты хотел, чтобы я повзрослел? Так вот. Я повзрослел. Эти деньги воняют ложью. Ты купил мне жену, а я её продал за этот контракт. Больше я в эти игры не играю.

— И что ты будешь делать? У тебя же ни копейки за душой!

— Пойду работать. По-настоящему. И буду искать её. Столько, сколько потребуется.

Борис долго смотрел на меня, а потом вдруг… улыбнулся. Но не своей обычной хищной улыбкой, а как-то иначе, почти одобрительно.

— Ну, иди. Ищи. Адрес её новой студии на столе под документами. Я думал, ты дольше будешь соображать.

Я схватил листок и вылетел из квартиры, забыв даже куртку. Я бежал по весенним улицам, сбивая дыхание. Это была старая мансарда на окраине города. Я взлетел на пятый этаж, не дожидаясь лифта, и начал колотить в дверь.

— Кто там? — раздался настороженный голос Нади.

— Это я! Надя, открой!

Дверь медленно приоткрылась. Она стояла в том самом ярко-красном свитере, который я подарил ей на Рождество.

— Зачем ты пришел? Дядя Борис сказал, что ты получил деньги.

— Я не получил их, Надь, — я тяжело дышал. — Я отказался. От всего. От фонда, от акций, от квартиры. Дядя теперь всё отдаст на благотворительность или оставит себе, мне плевать.

Надя замерла, её глаза расширились.

— Ты… ты шутишь? Это же миллионы!

— Это просто цифры на экране, — я шагнул в тесную прихожую, пахнущую маслом и растворителем. — А ты — живая. И ты мне нужна. Надя, я знаю, что я натворил. Я знаю, что доверие не возвращается за один день. Но у меня теперь нет ничего, кроме этого дурацкого желания быть с тобой. Я устроюсь на стройку, в такси, куда угодно… Только не прогоняй меня.

Она долго смотрела на меня, переводя взгляд с моего перекошенного лица на мои пустые руки.

— Ты правда отказался от денег? — тихо переспросила она.

— Да. Дядя подтвердит, если не веришь. Я хочу, чтобы наш брак начался сегодня. По-настоящему. Без контрактов.

Надя вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. Я робко подошел и обнял её. На этот раз она не отстранилась. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как её слезы пропитывают мою рубашку.

— Дурак ты, Игорь, — прошептала она сквозь слезы. — Какой же ты дурак…

— Знаю, — я гладил её по волосам. — Но я исправлюсь. Обещаю.

Прошло два года. Мы живем в небольшой съемной квартире. Я работаю менеджером в мебельной компании — тяжело, с утра до вечера, но когда я прихожу домой, меня встречает запах краски и Надя. Её выставка на прошлой неделе прошла с огромным успехом, и мы даже смогли отложить немного денег на свой маленький домик.

Дядя Борис иногда заходит к нам на чай. Он так и не отдал наследство на благотворительность. Недавно он сказал, что «деньги ждут своего часа», намекая на наших будущих детей.

Но знаете что? Нам с Надей эти миллионы уже не кажутся чем-то важным. Потому что самое ценное в этой жизни нельзя вписать в завещание. Это нельзя купить, нельзя выторговать по контракту. Это можно только почувствовать — здесь, на маленькой кухне, когда за окном идет дождь, а вы пьете чай с чабрецом и просто молчите, потому что слова больше не нужны.