«Выкрала ключи и устроила в квартире невестки ремонт на свой вкус»
— Паш, ты чувствуешь? — я замерла у входной двери, принюхиваясь. — Чем это пахнет? Какой-то краской… дешевой такой, как в подъездах раньше мазали.
Павел, нагруженный чемоданами после десятичасового перелета из Турции, только хмыкнул, пытаясь попасть ключом в замок.
— Да брось ты, Ник. Наверное, соседи сверху наконец-то созрели. Помнишь, Аркадий Петрович грозился в тамбуре подновить стены? Потерпи пять секунд, сейчас зайдем, душ примем, и всё.
— Нет, пахнет прямо из-за нашей двери, — я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Открывай быстрее!
Ключ провернулся дважды. Паша толкнул дверь, и мы застыли на пороге. Я выронила сумочку. Она глухо шлепнулась на пол, но я даже не вздрогнула. Перед глазами всё поплыло.
— Это что? — шепотом спросил муж. — Ника, это что такое?
На месте наших безупречных, дымчато-серых стен в стиле мягкого минимализма, на которые мы копили три года, красовалось нечто неописуемое. Ярко-желтый, почти ядовитый цвет бил в глаза. Но это было еще не всё. Поверх желтой краски в коридоре были наклеены аляпистые виниловые обои в розовый цветочек с золотыми блестками. Криво, внахлест, с пузырями воздуха.
— Паша, наш паркет… — я закричала и бросилась в комнату. — Паша!
Дорогой инженерный дуб, который мы выбирали два месяца, за который выплачивали рассрочку и по которому ходили только в мягких носках, был закрашен густой, липкой темно-коричневой масляной краской. Той самой, которой в советских школах красили полы в спортзалах. Запах стоял такой, что перехватывало дыхание.
— Кто это сделал? — Паша стоял посреди гостиной, его лицо стало багровым. — У кого были ключи, Ника?
— Только у твоей мамы, — я опустилась на залитый коричневой жижей пол, не заботясь о том, что пачкаю джинсы. — Мы же сами ей дали. «На всякий случай», «вдруг трубы прорвет»… Паша, они содрали мои итальянские обои! Они закрасили дерево!
В этот момент входная дверь снова открылась. На пороге, сияя как начищенный медный таз, стояла Светлана Игоревна. В руках у нее был пакет из супермаркета и банка растворителя.
— Ой, приехали! — радостно воскликнула она, даже не замечая наших лиц. — А я как раз зашла порядок навести к вашему возвращению. Ну как? Правда, стало веселее? А то жили как в склепе, всё серое, мрачное… Как в морге, честное слово!
— Мама… — Паша медленно повернулся к ней. Голос его дрожал. — Ты что натворила?
— В смысле «натворила»? — Светлана Игоревна обиженно поджала губы и поставила пакет на пол. — Я вам уют создавала! Вы же молодые, вам радость нужна, солнышко. А у вас что было? Эти ваши стены бетонные? Тьфу! Я вот бригаду наняла, мальчики из пригорода, за копейки всё сделали. И обои я сама выбирала, самые дорогие на рынке взяла, по восемьсот рублей за рулон!
— За восемьсот рублей? — я вскочила, меня трясло мелкой дрожью. — Светлана Игоревна, те обои, что вы содрали, стоили четырнадцать тысяч за рулон! Это был дизайнерский текстиль! А пол? Вы зачем закрасили натуральное дерево этой гадостью?
— Не ори на меня, Вероника! — прикрикнула свекровь, мгновенно переходя в атаку. — Ишь, фифа какая. «Текстиль» у нее. Пылесборник это был, а не текстиль. А дерево ваше… оно же холодное! И непрактичное. А теперь — гляди, как блестит! Протер тряпочкой — и чисто. Я всё для вас, ночей не спала, рабочих контролировала…
— Мама, уходи, — тихо сказал Павел. — Просто уходи сейчас же.
— Куда это я пойду? — она возмущенно всплеснула руками. — Я тут пахала, чтобы вы в красоту вернулись! Паша, ты посмотри, какая кухня стала! Я там еще плитку подновила, самоклейкой под мрамор обклеила старый фартук, а то он какой-то блеклый был.
Я бросилась на кухню. Наш итальянский керамогранит был заклеен дешевой пленкой с рисунком «под малахит». На подоконнике стояли горшки с пластмассовыми геранями.
— Я сейчас сознание потеряю, — прошептала я, хватаясь за косяк. — Мы три года… три года во всем себе отказывали. Паша, этот ремонт стоил два миллиона.
— Ника, успокойся, — Паша подошел ко мне и обнял за плечи, но я чувствовала, как его самого колотит. — Мама, ты понимаешь, что ты уничтожила чужое имущество? Мы тебя просили только цветы поливать!
— Квартира сына — это не чужое имущество! — отрезала Светлана Игоревна. — Я мать, я имею право подсказать и помочь. Ты мне еще спасибо скажешь, когда у тебя дети пойдут. На сером фоне дети дебилами растут, это учеными доказано! А в желтеньком — они активные будут. Я как лучше хотела!
— Как лучше? — я не выдержала и закричала. — Вы выкрали запасные ключи из тумбочки, когда мы уезжали, хотя мы договаривались, что вы зайдете только один раз! Вы наняли каких-то проходимцев, которые испортили материалы на сотни тысяч! Вы хоть понимаете, что эту краску с паркета теперь только вместе с верхним слоем дерева снимать, и то не факт, что получится?
— Ой, подумаешь, паркет, — фыркнула свекровь. — Положите сверху линолеум, если этот не нравится. Делов-то. Чего ты истерику на ровном месте закатываешь? Паша, скажи ей! Совсем девка с ума сошла со своим минимализмом.
— Мама, замолчи, — Павел сделал шаг к ней, и в его глазах я увидела такую холодную ярость, какой не видела за все пять лет нашей жизни. — Ты сейчас выходишь отсюда. Ключи на стол. И больше ты сюда не зайдешь без моего личного приглашения. Никогда.
— Ах вот как? — Светлана Игоревна схватилась за сердце. — Родную мать из-за обоев выгоняешь? Из-за этой… этой мегеры, которая тебе голову задурила? Да я тебя растила, я тебе лучшие годы отдала!
— Лучшие годы ты отдала себе, мама, — отрезал Паша. — А сейчас ты отдашь нам деньги. За испорченные материалы, за работу нормальной бригады, которая будет это всё счищать, и за моральный ущерб Нике. Завтра придет оценщик.
— Какой оценщик? — она осеклась, и в ее глазах мелькнул испуг. — Ты что, с матерью судиться вздумал?
— Если не вернешь деньги по-хорошему — вздумал, — Паша буквально выставил ее за дверь вместе с пакетом и банкой растворителя. — До свидания, мама.
Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина, прерываемая только моим всхлипыванием. Я сидела на полу, на этой жуткой коричневой краске, и смотрела на желтую стену. Казалось, это какой-то страшный сон.
— Ника, вставай, — Паша присел рядом. — Поехали к твоим. Здесь находиться нельзя, дышать нечем.
— Паш, а как же… как же кредит? Мы же еще за тот ремонт не выплатили, — я подняла на него глаза. — Где мы возьмем еще полтора миллиона, чтобы всё восстановить?
— Она заплатит, — твердо сказал он. — Я обещаю.
Вечером мы сидели у моей мамы. Я лежала на диване, уставившись в потолок, а Паша бесконечно созванивался с юристами и знакомыми прорабами.
— Понимаешь, Лена, — говорила я подруге по телефону через час. — Это же не просто краска. Она содрала декоративную штукатурку в гостиной! Ту, которую нам мастер из Питера неделю выводил. Сказала, что «слишком шершаво, пыль собирается». И покрасила поверх эмалью для радиаторов!
— Да она просто сумасшедшая! — возмущалась Лена на том конце провода. — Ника, это же чистой воды вредительство. Она специально это сделала, чтобы показать, кто в доме хозяйка.
— Она говорит, что это «солнышко», — я горько усмехнулась. — Я теперь этот желтый цвет до конца жизни ненавидеть буду. Паша вызвал эксперта на завтра. Сказал, что составит иск. Но она же его мать…
— Какая разница? — отрезала Лена. — Если бы соседи тебя затопили, ты бы требовала деньги? Требовала. А тут — хуже потопа. Она целенаправленно уничтожала ваш труд. Ника, не смей ее жалеть!
На следующий день мы встретились в квартире с оценщиком. Хмурый мужчина в очках долго ходил по комнатам, трогал стены, ковырял шпателем краску на полу и постоянно цокал языком.
— Ну что я вам скажу, ребята, — он вздохнул, закрывая блокнот. — Попадалово. Краска на полу — ПФ-115, самая термоядерная. Она впиталась в микротрещины дерева. Шлифовать придется до самого основания, и то не факт, что пятна не останутся. Обои наклеены на «Бустилат» или что-то подобное, отдираются вместе с верхним слоем гипсокартона. Про штукатурку вообще молчу — под снос.
— Сколько? — коротко спросил Павел.
— Чтобы вернуть всё в исходное состояние с учетом стоимости ваших материалов… Ну, готовьте миллион триста, минимум. Это с работой и демонтажем. И это я еще по-божески посчитал.
В этот момент в квартиру снова вломилась Светлана Игоревна. На этот раз она была не одна, а со своей сестрой, тетей галей.
— Вот! Посмотри, Галя! — закричала она с порога. — Дети родные на счетчик поставили! Экспертов привели! Ишь, бумажки он пишет. Ты кто такой вообще? А ну пошел вон из квартиры сына!
— Мама, успокойся, — Паша встал перед ней. — Это специалист. Он оценил ущерб в миллион триста тысяч рублей. Плюс клининг, плюс наш переезд. Итого — полтора миллиона.
— Да вы с ума сошли! — взвизгнула тетя Галя. — Светка вам добро сделала! Уют! Вы в этой серости как мыши жили. Она вам радость принесла, а вы ей — иск? Паша, опомнись, это же мать!
— Тетя Галя, — я вышла вперед. — Вы этот «уют» видели? Вы видели, что она с паркетом сделала? Если вам так нравится — давайте мы приедем к вам и закрасим ваш ламинат такой же краской? Бесплатно!
— Не смей мне хамить, соплячка! — крикнула Светлана Игоревна. — Паша, ты слышишь? Она мне угрожает! Да я… да я в полицию заявлю, что вы у меня деньги вымогаете!
— Заявляй, — спокойно ответил Паша. — А мы заявим о порче имущества в особо крупном размере. У нас все чеки на материалы сохранены. Договор с дизайнерской студией есть. Фото «до» и «после» — тоже. Выбирай: либо ты отдаешь деньги, либо мы идем в суд. А в суде еще и судебные издержки на тебя повесят.
— Откуда у меня такие деньги? — свекровь вдруг резко сменила тон и завыла, присаживаясь на единственный стул, который еще не был испачкан. — Я пенсионерка! Я копейки считаю! Я вам на ремонт со своей пенсии откладывала, а вы…
— Хватит врать, мама, — Паша скрестил руки на груди. — У тебя есть дача. Участок в хорошем месте, с домом. Ты его всегда хотела продать, но «руки не доходили». Вот и повод нашелся.
— Дачу? — Светлана Игоревна осеклась. Ее глаза округлились. — Ты хочешь, чтобы я мать родную без земли оставила? Без моих помидорчиков? Без свежего воздуха?
— Либо помидорчики, либо уголовное дело, — жестко сказал сын. — Выбирай. У тебя неделя.
Всю следующую неделю телефон разрывался. Звонили все: тетки, троюродные братья, какие-то мамины подруги. Все в один голос твердили, что мы «неблагодарные твари», что «мать хотела как лучше», что «стены — это просто стены, а семья — это святое».
— Святое — это не лезть в чужую жизнь, — отвечал Паша каждому и вешал трубку.
Я плакала по вечерам. Мне было жалко наш дом, жалко три года жизни, проведенных в экономии. Мы ведь даже в медовый месяц не ездили, копили на эти чертовы серые стены.
— Паш, может, не надо так жестко? — спросила я однажды. — Может, как-то потихоньку сами восстановим?
— Нет, Ника, — он взял мои руки в свои. — Если мы сейчас это спустим на тормозах, она через год решит, что нам пора планировку поменять и снесет несущую стену. Или решит, что нам ребенка пора завести и привезет нам какую-нибудь сиротку из деревни. Она должна понять, что у нас есть границы. И цена этого понимания — полтора миллиона.
Через пять дней Светлана Игоревна позвонила сама. Голос был тусклым, без привычных капризных ноток.
— Я выставила дачу на продажу, — сказала она. — Перекупщики заберут за два дня. Но учти, Паша… сына у меня больше нет. Не звони мне больше. И на похороны не приходи.
— Хорошо, мама, — ответил он. — Деньги переведи на счет Ники. Это она занималась дизайном, ей и восстанавливать.
Деньги пришли через три дня. Полтора миллиона рублей. Мы тут же наняли профессиональную бригаду. Весь демонтаж занял две недели. Рабочие проклинали тех «мальчиков», которые клеили обои на «Бустилат». Паркет пришлось менять полностью — пропитка ушла слишком глубоко, и запах масла не выветривался.
Мы снова купили те самые дымчато-серые обои. Снова заказали дубовую доску. Только в этот раз мы сменили замки. И код от сигнализации теперь знаем только мы двое.
Прошел год. Квартира выглядит так же, как в день нашего отъезда в тот злополучный отпуск. Мы живем в тишине и спокойствии. Светлана Игоревна с нами не общается. Говорят, она купила себе маленькую комнату в коммуналке на окраине, а остаток денег от продажи дачи тратит на каких-то «целителей», жалуясь им на «черную неблагодарность детей».
Иногда мне становится ее жалко. Но потом я вспоминаю тот липкий коричневый пол и ядовито-желтые стены, и жалость проходит. В конце концов, за «солнышко» в чужой жизни нужно платить из своего кармана.
