Свекровь заставила невестку копать огород в жару, а сама сидела в тени. Месть невестки.
— Юля, ну ты же знаешь, мама просто так не позовет! Она сказала — шашлыки, значит, будут шашлыки. Воздухом подышим, от города отдохнем, — Рома закидывал в багажник наши сумки, сияя как начищенный пятак.
Я вздохнула, поправляя кепку. Нам по двадцать три, мы только полгода как поженились, и каждые выходные превращались в борьбу за личное пространство. Свекровь, Валентина Ивановна, женщина была энергичная, в свои пятьдесят могла фору дать любому атлету, но почему-то именно в нашем присутствии превращалась в немощную страдалицу.
— Ром, в прошлый раз «воздух» закончился покраской забора в три слоя, — напомнила я, садясь в машину. — Ты уверен, что в этот раз обойдется без сюрпризов?
— Обижаешь! Мама звонила, сказала: «Купила шею, замариновала в гранатовом соке, жду вас только отдыхать». Даже мангал, говорит, уже почистила.
Дорога до дачи заняла два часа по пробкам. Я честно пыталась настроиться на позитив. Представляла, как мы будем сидеть в шезлонгах, кушать сочное мясо и просто молчать. Тишина — это то, чего мне в офисе катастрофически не хватало.
Как только мы заехали в дачный поселок и припарковались у синих ворот, навстречу нам вышла Валентина Ивановна. Вид у неё был, мягко говоря, не праздничный. Голова замотана полотенцем, в руках — стакан с водой, а лицо выражало такую скорбь, будто она только что узнала о падении метеорита на её огород.
— Приехали, деточки… Ой, как хорошо, что успели, — прошептала она, прислонившись к калитке.
— Мам, ты чего? Что с лицом? — Рома тут же подскочил к ней, подхватывая под локоть.
— Давление, сынок. Прямо с утра бабахнуло. Видимо, на погоду… В глазах темно, руки трясутся. Я уж и таблетки пила, и лежала — не отпускает.
Я посмотрела на пустой мангал, который сиротливо стоял в углу двора. Никаким маринованным мясом и близко не пахло. Зато у входа в сарай стояли две новенькие, остро заточенные лопаты. Рядом — ведра и мешки с удобрениями.
— А как же шашлыки? — тихо спросила я, предчувствуя неладное.
Валентина Ивановна тяжело вздохнула и посмотрела на меня с таким укором, будто я попросила её сплясать чечетку на одной ноге.
— Юлечка, какие шашлыки… Видишь, в каком я состоянии? Мясо в холодильнике лежит, сырое. Я даже порезать его не смогла, руки не слушаются. Но вы проходите, проходите. Рома, сынок, помоги матери… Там на заднем дворе десять соток под картошку и грядки не вскопаны. Земля пересохнет — всё, пиши пропало. Я-то думала сама потихоньку, да видишь — слегла.
Рома растерянно посмотрел на меня, потом на мать.
— Мам, ну мы же отдыхать приехали…
— Да какой тут отдых, когда огород горит! — внезапно окрепшим голосом воскликнула свекровь, но тут же схватилась за висок и застонала. — Ой, застреляло… Ладно, делайте что хотите. Пусть всё зарастает бурьяном. Я пойду полежу в беседке, в тенечке. Может, до вечера не помру.
Она медленно, шаркая ногами, побрела к беседке. Там уже была приготовлена подушка, плед и свежий выпуск газеты со сканвордами.
— Ром, это издевательство, — прошептала я, когда мы остались одни у сарая.
— Юль, ну ты же видишь, ей плохо. Ну не бросать же её одну с этой землей. Давай быстро раскидаем эти сотки, а вечером всё-таки пожарим мясо. Пожалуйста. Ради меня.
Я посмотрела на его умоляющие глаза. Ромка — добрый парень, но против маминых манипуляций у него не было иммунитета.
— Ладно, — сдалась я. — Но это в последний раз.
Мы переоделись. Жара стояла невыносимая. Солнце припекало так, что через час спина начала гореть, а руки — покрываться мозолями. Десять соток — это только кажется, что мало. На деле это бесконечные ряды плотной, утоптанной земли, которую нужно было не просто перевернуть, а разбить каждый комок.
Валентина Ивановна тем временем «страдала» в беседке. Она периодически подавала голос:
— Ромочка, сынок, ты там поглубже бери, корни пырея вытаскивай! Юлечка, а ты за ним граблями проходи, чтобы ровненько было. Ох, как голова-то кружится… Люба! Люб, ты дома?
Через забор высунулась соседка, тетя Люба.
— Дома, Валя, дома. Что, молодежь пригнала?
— Приехали помощнички, — страдальческим тоном ответила свекровь. — Видишь, как я их… Сама-то не могу, всё здоровье на этой даче оставила. Вот, пускай молодые поработают, им полезно.
Я стиснула зубы так, что челюсть свело. «Пускай поработают». Мы пахали четыре часа без перерыва. К обеду я чувствовала себя как выжатый лимон.
— Ой, Юлечка, я так плохо себя чувствую, что даже к плите подойти не могу. Там в доме хлеб есть, колбаска в холодильнике. Перекусите по-быстрому и доделайте, пожалуйста. Завтра дождь обещают, надо успеть посадить всё.
Обед из бутербродов под палящим солнцем — не совсем то, на что я рассчитывала. Рома молчал, виновато прятал глаза. Он тоже вымотался. После «обеда» мы снова пошли на галеры.
К вечеру я не чувствовала ног. Руки дрожали, поясница ныла так, что хотелось просто лечь в борозду и не вставать. Мы закончили со вскапыванием и даже посадили цветы в клумбы перед домом — Валентина Ивановна очень просила, мол, «красота глаз радует, а мне нагибаться нельзя».
Когда солнце начало садиться, свекровь вдруг «чудесным образом» ожила.
— Ой, вроде отпустило немного! Видать, молитвами вашими. Ромочка, иди в душ, я там воду нагрела. А ты, Юля, прибери пока инструменты, лопаты почисти, чтобы не заржавели.
Я молча тащила лопаты к сараю, когда услышала за забором оживленный смех. Валентина Ивановна стояла у калитки и о чем-то весело болтала с той самой соседкой Любой. О давлении и темных кругах в глазах не напоминало ничего. Голос был звонкий, бодрый.
— Да говорю тебе, Любка, метод проверенный! — долетел до меня голос свекрови. — Главное — вовремя за голову схватиться и стонать погромче. Они же молодые, совестливые. Сказала «шашлыки» — они и примчались. А я что, дура в такую жару спину гнуть? Юлька-то городская, белоручка, вот пусть и попотеет. Гляди, как огород вылизала! А я в беседке все кроссворды разгадала. И мясо целое осталось, завтра себе пожарю, когда они уедут. Скажу, что сегодня уже сил нет костер разводить.
У меня в ушах зашумело. Не от давления, а от ярости. Значит, «припахала». Значит, «белоручка». Значит, мясо она себе на завтра оставила.
Я стояла за углом сарая, сжимая в руках лопату. В голове пульсировала одна мысль: «Ну хорошо, Валентина Ивановна. Будет вам и шашлык, и порядок».
Я зашла в дом. Рома вышел из душа, красный как рак от загара.
— Юль, ты как? Иди мойся, я там тебе полотенце оставил. Мама говорит, что ужин будет скромный, сил у неё нет готовить.
— Ничего, Ром, — ответила я странно спокойным голосом. — Я не голодна. Пойду прилягу.
Я заснула мгновенно, но проснулась в пять утра. Дачный поселок еще спал. Тихонько, чтобы не разбудить Рому, я оделась и вышла во двор.
В предрассветных сумерках огород выглядел идеально. Ровные грядки, черная, пушистая земля. И мои клумбы. Те самые, которые я вчера высаживала, превозмогая боль в спине. Гортензии, петунии, редкие сорта лилий, которые Валентина Ивановна так гордо демонстрировала всем подругам.
Я взяла лопату.
Работа шла быстро. Я не просто выкапывала цветы — я возвращала себе свое право на уважение. Куст за кустом, луковица за луковицей. Я аккуратно складывала их в ящики, которые нашла в сарае.
Когда солнце поднялось выше, на крыльцо вышла свекровь в розовом халате. Она сладко потянулась, зажмурившись на свету.
— Ой, как хорошо-то… Юля? Ты чего это так рано вскочила? Решила еще что-то прополоть?
Она спустилась по ступенькам и замерла. Её лицо начало медленно менять цвет — от розового до землисто-серого.
— Ты… ты что делаешь? — взвизгнула она, глядя на пустые, развороченные клумбы. — Мои лилии! Мои гортензии! Ты зачем их выкопала, паршивка?!
Я разогнулась, опираясь на лопату.
— Да вот, Валентина Ивановна, давление у меня подскочило. В глазах потемнело, руки затряслись. Решила — не донесу я эту красоту до осени. Тяжело мне, городской белоручке, за такими капризными цветами ухаживать. А вы же у нас слабенькая, больная, вам нагибаться нельзя. Зачем же вам лишняя нагрузка? Вот я и решила избавить вас от хлопот.
— Ты с ума сошла! — закричала она, бросаясь к ящикам. — Немедленно посади всё назад! Это мои цветы!
В этот момент на крыльцо вышел заспанный Рома.
— Что за крики? Мам? Юля?
— Рома! Посмотри, что твоя жена творит! — заголосила свекровь, переходя на ультразвук. — Она всё уничтожила! Мою красоту! Я её в гости позвала, я её мясом кормить собиралась…
— Мясом, которое в холодильнике до завтра лежит? — перебила я её. — Тем самым, которым вы хвастались соседке Любе, что съедите его одна, когда мы уедем?
Рома замер. Он перевел взгляд с меня на мать.
— Мам, это правда? — тихо спросил он.
— Да что ты её слушаешь! Она всё врет! У меня давление было сто восемьдесят!
— Валентина Ивановна, я вчера стояла за сараем и слышала весь ваш разговор с тетей Любой. И про «припахала», и про «дуру в жару спину гнуть», и про то, как вы ловко нас развели.
В воздухе повисла тяжелая тишина. Свекровь открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Её привычная маска «жертвы» дала трещину.
— Ром, я уезжаю, — сказала я, отбрасывая лопату в сторону. — Ящики с цветами я забираю с собой. Я их покупала на свои деньги в прошлом году, когда мы только начинали тут возиться. Пусть у нас на балконе растут. А огород… ну, тут еще работы много. Картошку посадить, грядки доделать. Вы же у нас женщина крепкая, метод «проверенный» знаете. Справитесь.
Роман долго смотрел на мать. Я видела, как в его голове происходит борьба между привычным послушанием и очевидной правдой. Он посмотрел на её бодрое, злое лицо, на отсутствие малейших признаков вчерашней немощи.
— Мам, — медленно произнес он. — Знаешь… Я, кажется, тоже себя неважно чувствую. В глазах потемнело. Видимо, на погоду.
Он развернулся и пошел к дому за вещами.
— Вы что же это… Бросаете меня одну с десятью сотками?! — взвыла свекровь вслед. — У меня же спина! У меня же суставы!
— Ничего, мама, — отозвался Рома, выходя с сумками. — Воздухом подышишь, от города отдохнешь. Ты же сама говорила — это полезно.
Мы загрузили ящики в машину. Валентина Ивановна стояла у калитки, уже не притворяясь больной. Она осыпала нас проклятиями, обещала вычеркнуть из завещания и заставить Рому развестись. Но чем громче она кричала, тем спокойнее мне становилось.
Когда мы выехали за ворота, Рома долго молчал. Я видела, как он сжимает руль.
— Прости, Юль, — наконец сказал он. — Я дурак. Я правда верил, что ей плохо.
— Проехали, Ром. Главное, что теперь мы оба знаем цену этим «шашлыкам».
На обратном пути мы заехали в придорожное кафе. Взяли самый большой сет шашлыков, запеченные овощи и холодный сок. Мы сидели на открытой веранде, ели мясо и смотрели на дорогу.
У меня болели руки, ныла спина, а под ногтями всё еще была видна дачная земля. Но мне было так легко, как не было уже давно. Больше никакой «помощи», никаких манипуляций.
А цветы… Цветы я посадила в большие горшки на нашем балконе. Каждое утро я поливаю их и вспоминаю ту тишину, которая воцарилась на даче, когда мы закрыли за собой ворота.
Иногда, чтобы обрести покой, нужно просто вовремя выкопать то, что мешает тебе дышать. Даже если это любимые лилии твоей свекрови.
