Старшая медсестра попыталась забрать у подчиненной заслуженную путевку
Дождь хлестал по стеклянным дверям санатория «Черноморская жемчужина» с такой яростной силой, будто вознамерился пробить их насквозь и затопить просторный холл. Я стояла у высокой стойки администратора, чувствуя, как холодная дождевая вода медленно стекает с полов моего старенького брезентового плаща прямо на полированный паркет. Мой большой чемодан ярко-красного цвета — единственное радостное пятно в этом сером сыром дне — сиротливо мок рядом, покрытый крупными блестящими каплями.
— Вы меня, конечно, извините, женщина, — лениво процедила сквозь зубы молоденькая администратор с бейджиком «Альбина», даже не утруждая себя тем, чтобы поднять на меня глаза от экрана компьютера. — Но свободных номеров вашей категории сейчас нет. В системе произошел технический сбой, накладка получилась. Все люксы и улучшенные стандарты давно распределены и заселены. Могу предложить вам только четвертый корпус. Там на первом этаже есть свободная комната. Бывшее подсобное помещение, но его побелили, кровать поставили. Потерпите пару дней, вы же человек советской закалки.
Я почувствовала, как слабость разливается по моим коленям, заставляя меня крепче вцепиться в холодную пластиковую ручку чемодана. Мои пальцы онемели от холода и долгой дороги. Двое суток в плацкарте, потом еще три часа на дребезжащем пригородном автобусе, который трясся по горному серпантину под проливным дождем. И всё это ради того, чтобы услышать пренебрежительное «потерпите в подсобке»?
— Какая подсобка? — мой голос прозвучал тихо, но отчетливо. — Четвертый корпус у вас даже не отапливается, мне другие девочки из нашей больницы рассказывали, кто сюда прошлой осенью ездил. Там же сырость страшная, стены грибком покрыты! А у меня суставы больные, мне сырость противопоказана. У меня на руках официальный документ, посмотрите.
Я дрожащими пальцами расстегнула сумку, достала плотный прозрачный файл и бережно вытащила оттуда бланк с яркой синей печатью профсоюза работников здравоохранения.
Альбина наконец соизволила поднять голову, мазнула равнодушным взглядом по гербовой печати и хмыкнула, подперев кулаком щеку.
— Женщина, да мне хоть золотую бумагу покажите. Ну нет мест! Что я вам, из воздуха люкс нарисую? Все вопросы — к вашему руководству, которое эти путевки выписывает. Забирайте ключи от четвертого корпуса, пока я добрая, или стойте здесь хоть до вечера. И вообще, не загораживайте стойку, сейчас группа из Краснодара подъедет на оформление.
В груди разлилась горькая, удушливая обида, от которой стало трудно дышать. Я молча смотрела на эту сытую, ухоженную девицу и понимала, что за её наглостью стоит чья-то уверенная сила. И я даже догадывалась, чья именно. Этот невидимый бой за глоток свежего морского воздуха начался еще три дня назад в стенах нашей родной районной больницы.
Я отдала нашей операционной ровно тридцать лет. Тридцать лет тяжелейшего, изнурительного труда. Те, кто не работал в хирургии, никогда не поймут, что это такое. Это когда ты стоишь на ногах по восемь, десять, двенадцать часов у операционного стола под палящими лучами бестеневых ламп. У тебя затекли плечи, ломит поясницу, ноги налились свинцом, но ты не имеешь права даже пошевелиться, отойти или присесть. Ты должна предугадывать каждое движение хирурга, подавать инструменты за долю секунды, держать зажимы, следить за стерильностью и сохранять абсолютное, ледяное спокойствие, даже когда за операционным бельем хлещет кровь из поврежденной артерии.
К своим пятидесяти девяти годам я заработала тяжелейший артроз коленных суставов, варикозное расширение вен и хронический радикулит. И когда председатель нашего больничного профсоюза, старый добрый Петр Семенович, вызвал меня к себе в кабинет и с улыбкой протянул мне этот заветный бланк, я едва не расплакалась от счастья.
— Держи, Мариночка Петровна, — ласково сказал он тогда, похлопав меня по плечу. — Заслужила. Сама лично выбивала эту путевку в министерстве. Санаторий лучший на побережье, люкс с видом на море, полный комплекс лечебных процедур для твоих ножек. Поезжай, отдохни, подлечись. Ты у нас золотой фонд отделения, мы без твоих рук как без воды.
Я шла по больничному коридору, прижимая путевку к груди, и мне казалось, что жизнь наконец-то повернулась ко мне своей светлой, справедливой стороной. Но моя радость длилась ровно до того момента, пока я не столкнулась у поста с нашей старшей медсестрой, сорокавосьмилетней Жанной Валерьевной.
Жанна Валерьевна занимала свою должность уже лет семь. Человек она была сложный, скользкий и невероятно заносчивый. В больницу она устроилась благодаря протекции своего мужа, который работал каким-то чиновником в городской администрации. Работу свою она не любила, подчиненных считала грязью под ногами, зато обожала плести интриги и устраивать на теплые места своих многочисленных родственников.
— Ой, Марина Петровна, — прищурилась Жанна Валерьевна, заметив бумагу в моих руках. — Что это у вас? Неужели та самая профсоюзная путевка на море? И прямо-таки люкс?
— Да, Жанна Валерьевна, — вежливо ответила я. — Петр Семенович выделил. Сказал, за многолетний труд.
Старшая медсестра недовольно скривилась, её тонкие губы сжались в узкую ниточку. Она сделала шаг ко мне, обдав приторным запахом дорогих духов.
— Марина Петровна, ну давайте будем реалистами, — вкрадчиво, с ядовитой мягкостью заговорила она. — Зачем вам в вашем возрасте этот люкс у самого моря? Там ведь шумно, музыка грохочет допоздна, молодежь гуляет. Вам с вашими суставами тишина нужна, покой. А у меня доченька, Алиночка, только-только тяжелейшую сессию в университете закрыла. Девочка вся исхудала, на нервной почве спать перестала. Ей этот морской воздух сейчас жизненно необходим. Давайте мы с вами по-хорошему договоримся? Вы напишете отказ от этой путевки, а я вам взамен организую отличный стандартный номер в загородном пансионате нашей области на сентябрь. Там сосновый бор, грибы, тишина — красота же!
Я опешила от такой наглости. Моя подруга, опытная палатная медсестра Катя, сидевшая за постом, даже отложила в сторону истории болезни и внимательно уставилась на нас.
— Извините, Жанна Валерьевна, — твердо сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Но я не буду писать отказ. Я тридцать лет не была на море. Мои ноги нуждаются в серьезном лечении, которое есть только в этом санатории. Ваша дочь молодая, здоровая девушка, у неё вся жизнь впереди, и она вполне может отдохнуть за ваш счет. А эту путевку мне выделило государство за мою работу.
Лицо Жанны Валерьевны мгновенно изменилось. Вся её напускная вежливость слетела, как дешевая шелуха, обнажив злобную, мстительную натуру.
— Государство ей выделило, надо же! — злобно прошипела она, наклонившись к моему лицу. — Ты, Петровна, о будущем своем подумай. Тебе до пенсии еще дотянуть надо, а с твоими больными ногами на дежурствах стоять всё труднее. Я ведь могу тебе такую жизнь устроить, что сама побежишь заявление об увольнении писать. Переведу на ночные смены, поставлю на самые тяжелые гнойные операции, замучаешься отчеты писать! Подумай хорошо, пока не поздно. Три дня у тебя есть до отъезда.
Когда старшая медсестра стремительно удалилась, цокая своими высокими каблуками по кафелю, ко мне подошла побледневшая Катя.
— Ох, Марина, — покачала она головой. — Зря ты с ней связалась. Жанка — баба мстительная, связей у неё полно. Она ведь из кожи вон вылезет, но своего добьется. У неё в этом санатории «Черноморская жемчужина» кум в руководстве сидит, она как-то хвасталась на пятиминутке. Ты берегись, подстроит она тебе какую-нибудь гадость.
Я тогда отмахнулась от слов подруги. Думала, ну что она мне сделает? Путевка именная, оформлена через министерство, все печати на месте. Как можно отобрать то, что принадлежит человеку по закону?
И вот теперь, стоя в холодном холле санатория под равнодушным взглядом молодой администраторши, я с ужасающей ясностью поняла: Катя была права. Жанна Валерьевна действительно всё устроила.
— Послушайте, Альбина, — я сделала глубокий вдох, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Я никуда отсюда не уйду. Мой номер забронирован. Если вы не решите этот вопрос, я буду жаловаться в министерство здравоохранения. Моя путевка выделена по государственной линии.
Альбина лениво зевнула и поправила безупречную прическу.
— Женщина, да жалуйтесь вы хоть папе римскому. Ваша жалоба будет рассматриваться недели две, пока её зарегистрируют, пока комиссию назначат. К тому времени ваш срок пребывания здесь уже закончится. Так что не тратьте мои нервы и свое время. Берите ключи от четвертого корпуса, или до свидания.
Я почувствовала, как к горлу подступает горький ком. Неужели это всё? Неужели тридцать лет честной работы, спасенные жизни, бессонные ночи у операционного стола стоят меньше, чем каприз дочки влиятельной чиновницы и телефонный звонок кумовства? Я повернулась и медленно пошла к кожаным диванам в глубине холла, таща за собой тяжелый красный чемодан. Силы окончательно покинули меня.
Я села на край холодного дивана, обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться, и тупо уставилась на огромные панорамные окна, за которыми бушевал серый шторм. Из глаз против моей воли потекли горячие, горькие слезы обиды. Я чувствовала себя такой маленькой, беспомощной и раздавленной этой бездушной системой.
В этот момент тяжелые стеклянные двери санатория с шумом распахнулись. В холл вошла группа оживленно беседующих мужчин солидного возраста. Все они были одеты в дорогие, качественные спортивные костюмы и легкие куртки, на их лицах читалась сытая, уверенная неспешность людей, которые приехали сюда на серьезный медицинский симпозиум или дорогой отдых.
Я машинально перевела взгляд на вошедших и вдруг замерла. Мое сердце пропустило удар, а дыхание перехватило. В самом центре этой группы, оживленно жестикулируя и что-то рассказывая своим коллегам, шел высокий, статный пожилой мужчина с великолепной шевелюрой серебристо-белых волос и удивительно живыми, проницательными темными глазами.
Виталий Романович Шевцов.
Легенда нашей областной медицины. Заслуженный врач республики, профессор, доктор медицинских наук, который более двадцати лет возглавлял нашу областную клиническую больницу и ушел на заслуженный отдых всего пять лет назад, передав бразды правления своему преемнику, но оставшись главным консультантом министерства.
Резкая, горячая догадка заставила меня вздрогнуть. Я вспомнила, как Петр Семенович мельком упоминал, что Виталий Романович проводит лето именно в этом санатории, где у него есть постоянные именные апартаменты.
В моей памяти мгновенно, до мельчайших деталей, воскресла та страшная, холодная ноябрьская ночь двенадцать лет назад. Ночь, которая связала нас с профессором навечно.
Тогда Виталия Романовича привезла в нашу больницу скорая помощь прямо из его загородного дома. Диагноз был смертельным — расслаивающаяся аневризма брюшной аорты. Состояние критическое, счет шел на минуты. Давление падало с каждой секундой, внутреннее кровотечение нарастало.
Как назло, в ту ночь дежурил молодой, еще неопытный сосудистый хирург Кирилл, у которого от страха перед масштабом личности пациента и сложностью патологии буквально затряслись руки. Профессор Шевцов был для всех нас полубогом, и мысль о том, что он может умереть на нашем операционном столе, приводила молодого врача в ужас.
Я была дежурной операционной сестрой. Увидев бледное лицо Кирилла и его дрожащие пальцы, я поняла: если мы сейчас упустим время, Виталий Романович не доживет до приезда областной бригады.
Я буквально силой заставила молодого хирурга собраться. Я подошла к нему вплотную, заглянула в его испуганные глаза и твердо, спокойно сказала:
— Кирилл Дмитриевич, смотрите на меня. Дышите глубже. Мы начинаем операцию. Я буду рядом. Я помню этот протокол наизусть, мы делали это с покойным профессором Климовым десятки раз. Я буду подавать вам инструменты еще до того, как вы о них подумаете. Мы спасем его, слышите? Работаем!
Та операция длилась долгих пять часов. Это был настоящий ад на земле. Дважды у Виталия Романовича останавливалось сердце, дважды мы возвращали его с того света. Когда у молодого хирурга от напряжения заклинило пальцы, я аккуратно, без лишних слов перехватила зажим, удерживая разорванный сосуд своими руками, пока Кирилл менял перчатки и восстанавливал дыхание. Я не просто подавала инструменты — я буквально вела эту операцию вместе с ним, контролируя каждый шаг, удерживая стерильное поле и не позволяя панике прорваться в нашу операционную.
Под утро, когда первые лучи солнца коснулись окон, аорта была ушита, а пульс профессора стабилизировался. Мы победили.
Через неделю, когда Виталий Романович пришел в себя в реанимации и узнал от лечащего врача все подробности той ночи, он попросил позвать меня. Я вошла в его палату, уставшая после очередной смены. Пожилой профессор лежал бледный, обвешанный трубками и датчиками, но его глаза смотрели на меня с такой бесконечной, теплой благодарностью, которую невозможно забыть.
Он протянул мне свою слабую руку, его сухие пальцы аккуратно сжали мою ладонь.
— Спасибо тебе, Мариночка, — тихо, но твердо сказал он тогда. — Мне Кирилл всё рассказал. Если бы не твое мужество, твои золотые руки и твое хладнокровие, лежать бы мне сейчас на городском кладбище. Запомни, голубушка: пока я жив, я твой должник. Если в твоей жизни случится беда, если кто-то посмеет тебя обидеть или обмануть — сразу иди ко мне. Мои двери для тебя всегда открыты.
И вот сейчас этот великий человек стоял в холле санатория, всего в двадцати метрах от меня.
Я поднялась с дивана, чувствуя, как внутри разгорается робкая, но отчаянная надежда. Пересилив робость и смущение, я сделала шаг вперед.
— Виталий Романович… — негромко позвала я.
Профессор остановился на полуслове, прервав свою речь к коллегам. Он медленно повернул голову в мою сторону, сощурил свои проницательные глаза, вглядываясь в мою фигуру, укутанную в мокрый плащ. Вдруг его лицо мгновенно преобразилось, на нем вспыхнула искренняя, невероятно теплая и радостная улыбка.
— Мариночка Петровна! Глазам своим не верю! Голубушка моя! — воскликнул он, решительно оставив своих спутников, и быстрыми шагами направился прямо ко мне.
Он подошел, бережно взял мои холодные, дрожащие ладони в свои теплые, сухие руки и крепко сжал их.
— Да на тебе лица нет, Мариночка! Почему ты вся мокрая? И чемодан… Ты только что приехала? Почему ты стоишь здесь, в холле, а не оформляешься в номер? Тебе же отдыхать положено, лечиться!
Я посмотрела в его добрые, умные глаза, и вся моя сдержанность, все мои попытки казаться сильной окончательно рухнули. Горячая слеза скатилась по моей щеке. Я сделала глубокий вдох и рассказала ему всё. Без лишних эмоций, без криков — просто сухие, горькие факты.
Рассказала о тридцати годах работы, о долгожданной профсоюзной путевке в люкс, которую мне с таким трудом выделили. Рассказала о том, как наша старшая медсестра Жанна Валерьевна требовала отказаться от неё ради своей дочки Алины. О её угрозах испортить мне жизнь на работе. И о том, что я обнаружила здесь, на ресепшене: мою бронь просто стерли, отдав номер дочери Жанны, а меня пытаются выжить в холодный, неотапливаемый деревянный барак.
По мере того как я говорила, лицо Виталия Романовича менялось. Его мягкая, теплая улыбка медленно исчезла, уступив место суровому, грозному выражению. Его брови сошлись у переносицы, а в темных глазах вспыхнул такой яростный, ледяной огонь, от которого у меня самой побежали мурашки по коже. Он выпрямился во весь свой немалый рост, став похожим на грозного громовержца.
— Жанна? Это та самая выскочка, которую муж-чинушка пристроил старшей медсестрой? — глухим, вибрирующим от гнева голосом спросил профессор. — И она посмела посягнуть на твое здоровье, на твой заслуженный отдых? Здесь, в санатории, который наполовину построен на средства нашего министерства здравоохранения?!
Он резко повернулся к своим коллегам, которые с интересом наблюдали за нашей сценой.
— Коллеги! Посмотрите на этот вопиющий произвол! — громогласно произнес Виталий Романович, так что его голос эхом разнесся по всему огромному холлу, заставив вздрогнуть даже дремлющего у входа охранника. — Наша лучшая операционная сестра, золотые руки хирургии, женщина, которая спасла сотни жизней наших граждан — включая мою собственную! — стоит здесь под дождем, мокрая и замерзшая! В то время как какая-то наглая девица, дочка приспособленки, отдыхает в её номере по подложным документам!
Администратор Альбина за стойкой мгновенно подобралась, её ленивая ухмылка сползла с лица, уступив место выражению испуга. Она явно узнала уважаемого профессора Шевцова, который был частым гостем и близким другом генерального директора санатория.
Виталий Романович решительным шагом подошел к стойке регистрации, увлекая меня за собой. Он с силой опустил свою широкую ладонь на полированную столешницу.
— Девушка! — звенящим от ярости голосом обратился он к побледневшей Альбине. — Немедленно вызовите сюда директора санатория Илью Эдуардовича. Быстро!
— Но… Илья Эдуардович сейчас очень занят, у него важное совещание с инвесторами из Москвы… — лепетала администратор, испуганно вжимаясь в свое кресло.
— Передайте Илье Эдуардовичу, — ледяным тоном процедил профессор Шевцов, — что если он не появится в этом холле ровно через две минуты, его следующее совещание будет проходить в кабинете областного прокурора! И касаться оно будет не инвестиций, а мошенничества, подлога документов и нецелевого использования бюджетных средств, выделенных на профсоюзные путевки! Время пошло!
Альбина с вытаращенными от ужаса глазами схватила телефонную трубку и начала судорожно набирать номер, что-то быстро и испуганно шепча в микрофон.
В холле воцарилась напряженная, звенящая тишина. Все немногочисленные отдыхающие, сидевшие в баре и у фонтана, повернулись в нашу сторону. Мои коллеги-врачи, приехавшие с Виталием Романовичем, стояли суровой стеной за нашими спинами, всем своим видом показывая полную поддержку.
Ровно через полторы минуты из дверей служебного коридора буквально вылетел директор санатория — полноватый, дорого одетый мужчина лет сорока пяти с аккуратной бородкой. Он на ходу застегивал пуговицу пиджака, его лоб лоснился от пота.
— Виталий Романович! Дорогой наш учитель, многоуважаемый шеф! — заискивающе запел директор, расплываясь в приторной улыбке и протягивая обе руки для приветствия. — Что произошло? Зачем такие крайности, какие прокуроры? Мы же всегда можем всё решить по-мирному, в нашем тесном, дружеском кругу!
Виталий Романович даже не шевельнулся, проигнорировав протянутые руки директора. Он посмотрел на него с таким глубоким презрением, что тот невольно сделал шаг назад и сглотнул слюну.
— Не смей называть меня учителем, Илья! — грозно произнес Шевцов. — Я учил тебя спасать людей и соблюдать врачебную этику, а не лебезить перед местечковыми чиновниками и покрывать воровство у простых тружеников! Ты посмотри мне в глаза, Илья! Кто дал тебе право отбирать законную путевку у заслуженного медицинского работника?!
— Виталий Романович, помилуйте, о ком вы говорите? Произошло какое-то чудовищное недоразумение, технический сбой в программе… — запричитал директор, испуганно переводя взгляд с профессора на меня.
— В глаза мне смотреть, я сказал! — рявкнул Шевцов так, что директор вздрогнул и вытянулся по струнке. — Какой сбой? Открывай базу данных прямо сейчас! Показывай мне бронь на номер 302! На чье имя она была оформлена изначально?
Директор испуганно закивал Альбине, и та дрожащими пальцами начала быстро щелкать по клавишам мышки.
— Вот… бронь на Ковалеву Марину Петровну, — едва слышно прошептала девица.
— Прекрасно! — продолжил профессор, чеканя каждое слово. — А теперь покажи мне, кто фактически заселен в этот номер сегодня утром?
Альбина бросила быстрый, умоляющий взгляд на своего начальника, но тот лишь обреченно махнул рукой.
— Кравцова Алина… — пролепетала администратор.
— А теперь ответь мне, Илья, — голос Виталия Романовича стал тихим, но от этой тишины веяло настоящим могильным холодом. — Какое отношение Кравцова Алина имеет к профсоюзу работников здравоохранения? Каким образом её фамилия оказалась в базе вместо заслуженной медсестры Ковалевой? На каком основании твои сотрудники выживают пожилую женщину, ветерана труда, в холодный неотапливаемый корпус, заставляя её «терпеть в подсобке»?!
Директор санатория пошел багровыми пятнами. Он судорожно ослабил узел дорогого галстука, его губы дрожали.
— Виталий Романович… Ну вы же понимаете… Позвонили из городской администрации… Муж Жанны Валерьевны, Кравцов, он очень просил… Сказал, что это согласовано на уровне департамента… Что Ковалева якобы сама отказалась по состоянию здоровья и попросила перенести отдых на осень… Мы просто пошли навстречу, думали, что всё добровольно…
— Добровольно?! — Шевцов сделал шаг вперед, заставив директора вжать голову в плечи. — Перед тобой стоит эта «добровольно отказавшаяся» женщина! Она ехала сюда двое суток с больными ногами, чтобы твоя холеная девица из ресепшена предложила ей пожить в холодном сарае?! Вы что, совсем человеческий облик потеряли ради своих шкурных интересов и подачек от чиновников?!
Директор задрожал, его лоб покрылся крупными каплями пота. Он прекрасно понимал, что Виталий Романович Шевцов — это не просто пожилой врач. Он член президиума медицинского союза, человек, к мнению которого прислушивается сам министр здравоохранения региона. Один его звонок — и карьера директора санатория будет разрушена раз и навсегда, а сам санаторий лишится огромных государственных дотаций.
— Виталий Романович, Марина Петровна, ради всего святого, простите! — запричитал Илья Эдуардович, буквально складывая руки в умоляющем жесте перед нами. — Нас ввели в заблуждение! Нам предоставили подложные сведения! Мы сейчас же, сию секунду всё исправим! Извините нас, дураков, бес попутал!
Он резко обернулся к Альбине, его лицо исказилось от наигранного гнева.
— Ты что стоишь, рот разинула?! Немедленно вызывай охрану и службу размещения! Кравцову Алину выселить из номера 302 в течение десяти минут! Её вещи собрать, выставить в холл! Направление аннулировать в связи с подлогом документов!
— Но… Илья Эдуардович… Она же дочка Кравцова, она сейчас маме позвонит… — испуганно прошептала Альбина.
— Да пусть хоть самому черту звонит! — заорал директор, окончательно потеряв самообладание. — Выселить немедленно! А Марину Петровну оформить в лучшие апартаменты на пятом этаже! С видом на море! И предоставить ей полный, максимальный пакет всех медицинских и спа-процедур бесплатно, за счет санатория! Бегом, я сказал!
Через пять минут лифт открылся, и из него вышла Алина — та самая двадцатидвухлетняя дочка нашей старшей медсестры. На ней был пушистый белый махровый халат из номера люкс, в руках она держала дорогой смартфон, а её лицо выражало крайнюю степень недоумения и злости. За ней охранник тащил её чемоданы.
— Что здесь происходит?! — капризным, визгливым голосом закричала Алина, увидев директора. — Почему ко мне в номер врываются горничные и требуют освободить помещение?! Вы вообще знаете, кто моя мама?! Я сейчас ей позвоню, она вас всех с работы вышвырнет!
Виталий Романович медленно повернулся к девушке и смерил её таким ледяным взглядом, что та невольно осеклась и замолчала.
— Звони, девочка, звони своей маме, — ровным, звенящим голосом произнес профессор Шевцов. — И обязательно передай Жанне Валерьевне, что её звонки в санаторий зафиксированы. А по приезде из отпуска её ждет очень подробный, неприятный разговор с антикоррупционной комиссией нашего министерства. И пусть сушит сухари, потому что увольнением по собственному желанию она на этот раз не отделается. За подлог документов профсоюза и превышение должностных полномочий светит вполне реальный срок.
Алина побледнела. Она перевела испуганный взгляд с величественного профессора на директора санатория, который стоял, отвернувшись и делая вид, что безумно занят разглядыванием узоров на полу. Поняв, что её защитники трусливо сдали назад, девушка всхлипнула, подхватила свои сумки и поспешила к выходу из санатория под презрительными взглядами присутствующих врачей.
Через полчаса я уже поднималась на лифте на пятый этаж. Сам директор Илья Эдуардович лично катил мой красный чемодан, без умолку рассыпаясь в извинениях и обещая сделать мой отдых незабываемым.
Когда за ним закрылась дверь, я осмотрелась. Это был великолепный, просторный двухкомнатный люкс с огромной двуспальной кроватью, мягкими коврами, белоснежной ванной комнатой и панорамным выходом на террасу. За окном шторм постепенно утихал, тучи расходились, и сквозь них пробивались первые теплые, золотистые лучи солнца, окрашивая море в невероятные оттенки бирюзы.
Я вышла на террасу, вдохнула полной грудью этот соленый, чистый морской воздух, чувствуя, как с моих плеч спадает огромная, тяжелая тяжесть, которую я несла на себе все эти годы. На душе было тихо, тепло и спокойно.
Мой телефон, лежавший на тумбочке, коротко звякнул. Я подошла и взяла его в руки. Пришло сообщение от моей подруги Кати из больницы.
«Маришка, привет! Тут у нас такое творится, вся больница гудит! Жанку Валерьевну прямо с пятиминутки вызвали к главврачу на ковер. Говорят, ей из самого министерства звонок был лично от Шевцова. Она вышла из кабинета бледная как смерть, руки трясутся, быстро вещи собрала и уехала. Говорят, её заставляют писать заявление по собственному желанию, пока дело в прокуратуру не передали. Дочка её тоже с позором из санатория вернулась. Как ты там? Напиши, мы все за тебя переживаем!»
Я улыбнулась, стерла сообщение и подошла к окну. За окном шумело бесконечное, величественное море, ласково обещая мне две недели абсолютного покоя, здоровья и счастья. Я заработала этот отдых. Я заслужила его своей честной, трудной жизнью. И теперь никто, никакая чиновничья сила не сможет у меня его отнять.
А как вы считаете, справедливо ли вмешался уважаемый доктор, или Марине Петровне стоило действовать через официальные жалобы?
