Сосед поселил племянницу, и Лидию начали выживать из комнаты
Тяжелые сутки в кардиологии выжали из меня последние силы. В свои пятьдесят восемь лет я уже с трудом переносила ночные дежурства санитарки, когда ноги под конец смены гудят так, будто в них налили расплавленный свинец, а спину разламывает от бесконечного мытья полов и таскания тяжелых каталок. Я мечтала только об одном — поскорее прийти в свою тихую, выстраданную комнату в коммунальной квартире, заварить некрепкий чай с ромашкой, прилечь на любимый диван с мягким пледом и просто закрыть глаза. Мой маленький личный рай, который я обустроила после тяжелого развода двенадцать лет назад, всегда был моей крепостью. Но стоило мне сегодня переступить порог прихожей, как сладкое предвкушение отдыха мгновенно улетучилось, сменившись тяжелым предчувствием беды.
В нос сразу ударил резкий, удушливый запах дешевых сладких духов, перемешанный с чадом пережаренного лука. Прямо у двери моей комнаты, бесцеремонно преграждая путь, стояли чужие растоптанные шлепанцы ядовито-розового цвета. С общей вешалки капало сыростью мокрое подростковое пальто, которое небрежно набросили поверх моего единственного чистого плаща, безжалостно сминая его. Из кухни доносился незнакомый, раздражающе громкий девичий смех и звяканье тяжелой посуды. Я сделала несколько шагов по темному коридору и замерла у дверного проема кухни. На моей аккуратно вычищенной плите стояла огромная закопченная алюминиевая кастрюля, безжалостно занявшая именно мою любимую, исправно работающую конфорку.
— Ой, здравствуйте! — звонко воскликнула женщина лет тридцати восьми, стоявшая у раковины в коротком махровом халате. — А вы, должно быть, Лидия Семеновна? А мы тут хозяйничаем потихоньку! Виктор сказал, вы с ночи придете, мешать не будем. Я Марина, племянница его дальняя. А это дочка моя, Катька. Кать, поздоровайся с тетей Лидой!
Из-за стола, даже не соизволив встать или отложить телефон, зыркнула недовольным взглядом пятнадцатилетняя девчонка с ярко-зелеными прядями в волосах. Она лишь невнятно буркнула что-то себе под нос и снова уткнулась в экран, из которого доносилась какая-то бубнящая молодежная музыка. На моем чистом кухонном столе, который я накануне тщательно вымыла, уже красовались липкие круги от кружек, разбросанные крошки от дешевого печенья и шелуха от семечек. Моя аккуратная разделочная доска лежала в раковине, заваленная горой грязной посуды.
— Здравствуйте, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри нарастает волна глухого раздражения. — Виктор мне ничего не говорил о гостях. И почему вы пользуетесь моей конфоркой? У Виктора есть своя половина плиты.
— Да ладно вам, Лидия Семеновна! — Марина легкомысленно махнула рукой, сверкнув дешевым маникюром. — У дяди Вити там конфорка еле дышит, полчаса закипает. А нам суп надо было срочно сварить, девчонка голодная с дороги. Мы же временно, чисто перекантоваться, пока жилье не снимем. Муж меня, козел такой, из дома выставил, представляете? Вот дядя Витя и сжалился, пустил родную кровь. Вы не переживайте, мы теснить вас не будем!
В этот момент из своей двенадцатиметровой комнаты вышел сам сосед, шестидесятиоднолетний Виктор. Он выглядел заспанным, в помятых тренировочных штанах, но на лице его блуждала горделивая, самодовольная улыбка спасителя. Виктор уже много лет работал охранником в торговом центре, получал копейки, но всегда любил строить из себя важного барина и хозяина всей квартиры, хотя владел тут точно такой же приватизированной комнатой, как и я.
— О, Лидка пришла! — шумно поприветствовал он меня, почесывая бок. — Ты не шуми только. Девчонкам идти некуда было, понимаешь? Родня всё-таки. Я их к себе поселил. Места у меня, конечно, маловато, но в тесноте, да не в обиде. Потерпишь недельку-другую по-человечески, не чужие ведь люди. Помогать надо друг другу.
— Виктор, у тебя комната двенадцать метров, — устало сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Как вы там втроем разместитесь? И почему твоя родня начинает свой визит с того, что занимает мои вещи и мою плиту?
— Ой, ну началось! — недовольно поморщился сосед. — Сразу зубы показывать. Маринка — золотая девка, она и приберет, и приготовит. Не будь ты такой эгоисткой, Лида. Тебе одной в твоих двадцати двух метрах не скучно? Ладно, иди отдыхай, не порть людям настроение с утра.
Я ничего не ответила. Сил спорить просто не было. Кое-как пробравшись мимо чужих розовых тапок, я зашла в свою комнату, повернула ключ в замке и без сил опустилась на диван. В голове навязчиво крутилась одна мысль: неделька-другая. Ладно, две недели я смогу перетерпеть. В конце концов, у всех бывают тяжелые жизненные ситуации. Но где-то глубоко в душе уже шевелился холодный червячок тревоги. Уж слишком уверенно и по-хозяйски вела себя эта Марина.
Прошла неделя, но ситуация только ухудшалась. Обещанное временное потеснение превратилось в настоящее, планомерное завоевание общего пространства коммуналки. Наш тихий быт, который мы годами выстраивали с третьей соседкой, тихой и незаметной шестидесятишестилетней пенсионеркой Раисой Васильевной, был разрушен в щепки. Наша общая ванная комната теперь постоянно напоминала филиал прачечной самообслуживания. Марина стирала каждый день, и все веревки были вечно завешаны их с дочерью нижним бельем, джинсами и мокрыми полотенцами. Из-за этого в коридоре и ванной постоянно стоял густой, сырой воздух, а по стенам поползли зловещие черные пятна плесени.
Мои попытки поговорить заканчивались ничем. Стоило мне заикнуться о том, что нужно сушить вещи в комнате или хотя бы проветривать ванную, как Марина картинно вздыхала и начинала жаловаться:
— Лидочка Семеновна, ну где мне их сушить? У дяди Вити в комнате и так дышать нечем, мы там втроем на головах друг у друга сидим! Вам что, жалко угла в ванной? Мы же временно! Вот найду работу, снимем квартиру, и духу нашего тут не будет. Надо же сострадание иметь к людям!
Катя, пятнадцатилетняя дочка Марины, оказалась совершенно неуправляемым подростком. Она могла в два часа ночи включить на полную громкость видео в своем телефоне или начать громко хохотать, переговариваясь с кем-то по видеосвязи прямо в общем коридоре. Мои дежурства в больнице становились невыносимыми: я не могла нормально выспаться ни до смены, ни после. Стоило мне выйти и сделать девочке замечание, как она демонстративно кривила губы, закатывала глаза и уходила в комнату Виктора, громко хлопая дверью.
Вскоре начались проблемы посерьезнее. Я стала замечать, что из нашего общего холодильника пропадают продукты. То исчезнет половина пачки моего сливочного масла, то немного сыра, то недопитый пакет кефира. Сначала я думала, что мне кажется, но когда обнаружила, что из кастрюли с моим супом кто-то аккуратно вычерпал всю гущу, оставив мне лишь пустой бульон, мое терпение лопнуло.
Я вызвала Марину на разговор в кухню. Виктор тоже крутился рядом, демонстративно попивая чай из своей кружки.
— Марина, — твердо сказала я, указывая на холодильник. — Я заметила, что мои продукты систематически исчезают. Масло, сыр, суп. Если вам нужно что-то, скажите прямо, но брать без спроса чужое — это воровство.
Марина тут же всплеснула руками, ее лицо исказилось в гримасе глубокой обиды.
— Да как у вас язык-то повернулся такое сказать! — закричала она на всю кухню. — Воровство! Да я копейки чужой в жизни не взяла! Катька, может, случайно вашу колбасу отрезала, так она ребенок, перепутала полки! Подумаешь, великая ценность — кусок сыра! Да мы вам отдадим, господи, мелочная вы какая! Дядя Витя, ты слышишь, в чем она нас обвиняет?
— Слышу, Мариночка, слышу, — тяжело вздохнул Виктор, глядя на меня с осуждением. — Не ожидала я от тебя такого, Лида. Из-за куска колбасы людям душу мотать. Девчонка растет, ей питаться надо. Ну взяла она немного, неужели нельзя по-соседски угостить? Ты же одна живешь, как сыр в масле катаешься в своей огромной комнате, а у Марины сейчас каждая копейка на счету. Могла бы и по-человечески отнестись, помочь одинокой матери.
— Помочь? — у меня даже перехватило дыхание от такой наглости. — Виктор, я со своей зарплаты санитарки каждую копейку считаю! Я не обязана содержать твоих родственников. Почему ты сам их не кормишь, раз такой щедрый?
— Ладно тебе, не ори, — пренебрежительно бросил Виктор. — Развела тут демагогию. Сама подумай, Лидка. Зачем тебе одной двадцать два метра? Ты же там только спишь после своих дежурств. А девчонке пятнадцать лет, ей учиться надо, свой угол нужен. Мы тут с Маринкой подумали… Может, мы с тобой комнатами поменяемся? Я тебе свою отдам, двенадцать метров, тебе для одной — выше крыши! А Марину с Катькой в твою заселим. Мы тебе даже доплатим немного… Ну, как деньги появятся. Это же справедливо будет, по-соседски!
Я стояла на кухне и не верила своим ушам. Наглый, циничный напор соседа просто лишил меня дара речи на несколько секунд. Вот, значит, каков был их план с самого начала! Не просто перекантоваться пару недель, а постепенно, шаг за шагом, выжить меня из моей просторной комнаты, превратить мою жизнь в сущий ад, чтобы я сама согласилась на любые условия, лишь бы прекратить этот кошмар.
— Нет, Виктор, — тихо, но раздельно произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Никакого обмена не будет. Никогда. Это моя комната, я за нее плачу и буду жить здесь. А твоим родственникам пора искать другое жилье, две недели уже давно прошли.
Лицо Виктора мгновенно потемнело, дружелюбная маска окончательно сползла, обнажив злобное, мстительное нутро.
— Ну-ну, — процедил он сквозь зубы. — Не хочешь по-хорошему, Лидка? Посмотрим, как ты дальше запоешь. Земля-то круглая, мало ли что случиться может.
Вечером того же дня я сидела в комнате Раисы Васильевны. Тихая пенсионерка поила меня некрепким чаем и испуганно качала головой, слушая мой рассказ.
— Ой, Лидочка, деточка, — шептала она, испуганно поглядывая на закрытую дверь, словно боясь, что Виктор подслушивает в коридоре. — Ты только не связывайся с ними, прошу тебя. Молчи лучше, целее будешь. Виктор ведь страшный человек, когда разойдется. Он злопамятный очень. Помнишь, три года назад у нас квартирант в средней комнате жил? Так Виктор ему, когда тот съезжать не хотел, замок в двери клеем залил, а вещи все в коридор выбросил. Марина эта тоже баба наглая, хабалка настоящая. Они тебя живьем съедят. Потерпи, может, уедут они сами, найдет она работу какую-нибудь.
— Не уедут они, Раиса Васильевна, — устало вздохнула я, потирая виски. — Вы разве не видите? Они меня целенаправленно выживают. Если я сейчас промолчу, они завтра ко мне в комнату раскладушку поставят для Катьки. Я не могу больше терпеть. Я прихожу с работы еле живая, а дома ни помыться, ни приготовить, ни поспать нормально.
— Ох, беда-то какая… — вздыхала Раиса Васильевна. — Но ведь и сделать мы ничего не можем. Квартира коммунальная, Виктор имеет право своих родственников в гости звать. А полиция в наши дела кухонные вмешиваться не станет, сама знаешь.
Я вернулась к себе, легла на диван и долго смотрела в потолок. Всю ночь за стеной шумели. Катя громко спорила с матерью, потом они обе долго и раскатисто хохотали на кухне, хлопая дверцами шкафов. Я лежала, сжав зубы, и чувствовала, как внутри меня медленно, но верно зреет холодное, твердое решение. Я больше не буду удобной. Я больше не буду терпеть.
Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, стала история с лекарствами. У меня уже несколько лет была серьезная гипертония с частыми кризами, и кардиолог выписал мне дорогой импортный препарат в ампулах, который нужно было вводить курсами. Стоил он почти треть моей скромной зарплаты, и хранить его нужно было строго в холодном месте, при температуре не выше восьми градусов. Я аккуратно держала коробочку на верхней полке нашего общего холодильника, о чем заранее предупредила всех жильцов.
Вернувшись в пятницу после тяжелейших суток, я зашла на кухню, чтобы достать очередную ампулу. Открыв холодильник, я не поверила своим глазам: моей коробочки на полке не было. Вместо нее там красовалась огромная, грязная трехлитровая банка с солеными огурцами Марины.
Я лихорадочно принялась искать лекарство по всем полкам, но его нигде не было. Наконец, я обнаружила мою коробку на микроволновке, стоявшей в самом теплом углу кухни, прямо возле плиты. Ампулы были теплыми, раствор внутри них помутнел и дал хлопья. Лекарство было безвозвратно испорчено.
Внутри меня будто что-то оборвалось. Спокойная, тихая Лида, которая всегда старалась сгладить углы и уступить, умерла в ту самую секунду. На ее месте появилась холодная, решительная женщина, которой больше нечего было терять.
Я взяла коробку с испорченными ампулами и решительно постучала в комнату Виктора. Дверь открыла Марина, державшая в руках пилку для ногтей.
— О, Лидия Семеновна, чего надо? — небрежно бросила она.
— Кто убрал мои лекарства из холодильника? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, хотя внутри все дрожало от гнева.
— А, эти пузырьки? — Марина равнодушно зевнула. — Ну я убрала. А что такого? Мне банку с огурцами поставить надо было, дядя Витя привез. Твоя коробка полку занимала. Подумаешь, лекарство! Постоит пару дней на шкафу, ничего с ним не сделается. Не орите только, у меня голова болит.
— Это лекарство стоит пять тысяч рублей, — раздельно произнесла я. — И теперь оно испорчено, потому что должно храниться в холоде. Вы испортили мою вещь и поставили под угрозу мое здоровье. Вы обязаны вернуть мне деньги.
Марина залилась громким, издевательским хохотом.
— Деньги? Тебе? Да ты с ума сошла, бабка! С какой стати я тебе платить должна? Скажи спасибо, что я твои пузырьки вообще на помойку не выбросила! Холодильник общий, поняла? Кто первый встал, того и тапки! Не нравится — покупай свой личный и ставь в свою конуру! Дядя Витя, иди послушай, что эта сумасшедшая выдумывает!
Виктор показался из-за ее спины, нагло ухмыляясь.
— Ладно тебе, Лидка, не поднимай хай, — лениво сказал он. — Маринка права, холодильник общий. Нечего там свои склянки держать, людям нормальную еду ставить некуда. И вообще, шла бы ты к себе, не мешай отдыхать.
Я посмотрела на их самодовольные, наглые лица, на эту ухмылку Виктора, который был уверен в своей полной безнаказанности, и молча повернулась. Я не стала плакать, не стала кричать и что-то доказывать. Время разговоров прошло. Наступило время действий.
В ту же субботу, получив небольшую заначку, которую я откладывала на черный день, я отправилась в строительный магазин на окраине города. Там я купила самый прочный, массивный навесной замок с толстыми стальными дужками и надежные петли. Следом зашла в магазин бытовой техники и приобрела маленькую, компактную одноконфорочную электроплитку и небольшой, недорогой холодильник «Барюса», который едва доходил мне до пояса, но работал исправно и тихо.
Когда доставщики затаскивали коробки в мою комнату, Виктор и Марина стояли в коридоре, с недоумением и злобой наблюдая за происходящим.
— Это еще что за новости? — недовольно буркнул сосед. — Лидка, ты что удумала?
Я ничего не ответила. Закрыв дверь своей комнаты, я вызвала знакомого слесаря. За час он аккуратно врезал в мою дверь надежный внутренний замок, а снаружи прикрепил мощные стальные петли для навесного замка. Теперь моя комната превратилась в настоящую неприступную крепость.
Затем я принялась за дело. Я хладнокровно и методично перенесла из кухни в свою комнату абсолютно все свои вещи. Моя кастрюля, сковородки, тарелки, чашки, вилки, ложки, даже солонка и бутылка с подсолнечным маслом — все перекочевало ко мне. Я забрала свой рулон туалетной бумаги из туалета, свое жидкое мыло и стиральный порошок из ванной. На общей кухне в моем шкафчике, на который я тоже повесила маленький замочек, не осталось ничего, кроме пустых полок.
Вечером я заглянула к Раисе Васильевне.
— Раиса Васильевна, — тихо сказала я. — С сегодняшнего дня я полностью отделяю свой быт. Я больше не пользуюсь общей плитой и общим холодильником. Готовить буду у себя на электроплитке. Но у нас остается вопрос уборки мест общего пользования.
— Ой, Лидочка, а как же теперь? — растерянно спросила пенсионерка.
— Очень просто. Давайте разделим обязанности. Мы с вами составляем график уборки коридора, ванной и туалета. Но убираем только за собой. За Виктором и его гостями мы больше не моем ни единой пылинки. Пусть они сами за собой убирают. Мы зафиксируем наши дни, а на их дни просто закроем глаза.
— Да как же… Они ведь всю квартиру грязью зарастят! — испуганно всплеснула руками Раиса Васильевна.
— Пусть растят, — твердо ответила я. — Посмотрим, на сколько их хватит. Вы со мной согласны?
Раиса Васильевна, уставшая от вечного хаоса и наглости новых жильцов не меньше моего, решительно кивнула.
— Согласна, Лидочка. Сил моих больше нет их грязь выгребать.
В понедельник началась новая жизнь. И эта жизнь очень быстро перестала казаться Марине и Виктору легкой прогулкой. Первые трудности начались, когда Марина пришла на кухню готовить обед и обнаружила, что на кухне нет ни одной чистой кастрюли, кроме их собственной старой алюминиевой бадьи. Раньше она без спроса брала мои удобные тефлоновые сковородки и легкие ковшики, а теперь кухонный стол стоял абсолютно голым.
Марина попыталась сунуться к моему шкафчику, но наткнулась на прочный навесной замок. Она яростно задергала дверцу, но та даже не шелохнулась.
— Лидка! — закричала Марина, прибежав к моей двери и яростно колотя в нее кулаками. — Ты что творишь? Открой немедленно! Где все сковородки? Нам девчонке яичницу пожарить не в чем!
Я спокойно открыла дверь, держа в руках книгу. На моем лице не было ни тени прежней усталости или страха.
— Мои сковородки лежат в моей комнате, — спокойно ответила я. — Это мое личное имущество. Купите свои и пользуйтесь.
— Да как мы купим, у нас денег нет! — взвизгнула Марина. — Ты что, по-соседски сковороду дать не можешь? Ну ты и гадина, Лидка! Жаба тебя душит!
— Не дает сковородку? — из коридора выскочил разъяренный Виктор. — Слышь, Лидка, ты вообще берега попутала? Мы в одной квартире живем! Быстро дай им посуду!
— Виктор, если ты еще раз повысишь на меня голос, я напишу заявление участковому о самоуправстве и незаконном проживании посторонних граждан на твоей площади без согласия остальных собственников, — ледяным тоном произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Напоминаю тебе, что согласия на проживание Марины и ее дочери я не давала. Так что поумерь свой пыл.
Виктор подавился воздухом, его лицо пошло багровыми пятнами. Он явно не ожидал от вечно молчаливой санитарки такой юридической подкованности. Он попытался что-то крикнуть вслед, но я просто закрыла дверь перед его носом и повернула ключ на два оборота.
В моей комнате тихо и уютно шуршал новенький холодильник. На маленькой электроплитке весело закипал чайник. Я села на диван, налила себе горячего чая и впервые за долгое время почувствовала себя дома. Настоящей хозяйкой своей жизни.
Через три дня коммунальная квартира начала погружаться в хаос, но теперь это была не моя проблема. Согласно нашему договору с Раисой Васильевной, мы мыли полы в коридоре и чистили раковину строго по графику — два раза в неделю, убирая только ту грязь, которую оставляли сами. Свою половину кухни мы держали в идеальной чистоте.
А вот на половине Виктора и Марины росла настоящая свалка. Марина оказалась патологически ленивой. Без моих напоминаний и моей молчаливой уборки гора грязной посуды в раковине выросла до невероятных размеров. От нее шел удушливый запах гнили. Мусорное ведро Виктора переполнилось, и очистки от картошки сыпались прямо на линолеум.
Пару раз Марина пыталась устроить скандал, требуя, чтобы я вымыла плиту, потому что «ваша очередь пришла!».
В ответ я молча вытащила из кармана лист бумаги, на котором мы с Раисой Васильевной расписали график уборки с подписями, и повесила его на стену.
— Моя очередь убирать была вчера, — спокойно сказала я. — И я вымыла свою часть коридора и свою тумбочку. А эту гору грязных тарелок и залитую жиром плиту оставили вы. Так что берите тряпку и мойте сами.
— Да пошла ты! — со слезами злости на глазах крикнула Марина и убежала к себе.
Жизнь новоселов превратилась в сущий кошмар. Пользоваться общей ванной им тоже стало неудобно: я убирала все свои шампуни, мыло и даже мочалку к себе в комнату сразу после мытья. Больше нельзя было «случайно» выдавить половину чужого дорогого крема или воспользоваться чужим чистым полотенцем.
Но самое главное — они лишились возможности беспрепятственно устраивать свои ночные посиделки. Несколько раз Марина пыталась привести на кухню своих сомнительных ухажеров с пивом. Но теперь на кухне не было ни моих стульев (я занесла их к себе), ни столовых приборов. Гостям приходилось ютиться на разломанном табурете Виктора в полумраке, потому что я выкрутила свою мощную энергосберегающую лампочку над обеденной зоной, оставив только слабую лампу Виктора на его стороне.
В один из вечеров за дверью Виктора разразился грандиозный скандал. Я сидела у себя и пила чай, отчетливо слыша каждое слово через тонкую перегородку коммуналки.
— Да я больше не могу в этом хлеву жить! — истошно кричала Марина. — Витя, сделай что-нибудь! Эта сумасшедшая бабка нам дышать не дает! Катьке даже помыться нормально нельзя, в ванной холодно, сыро, всё заперто! Посуду мыть не в чем, готовить не на чем! Почему ты молчишь? Ты же мужик!
— А что я сделаю? — орал в ответ вконец измотанный Виктор. — Силой у нее сковородки отбирать? Она мне участковым грозит! Если она заявление напишет, меня оштрафуют, а вас вообще со свистом отсюда вышвырнут! Выписать вас я не могу, вы тут никто! Сама виновата, не могла с ней по-хорошему договориться, обязательно надо было ее лекарства портить!
— Ах, я виновата? — визжала Марина. — Да пошел ты к черту со своей коммуналкой! Тут жить невозможно! Катька постоянно простужается из-за этой сырости! Всё, хватит! Ищи нам другое жилье, или я завтра же уезжаю обратно к маме в Кинешму!
— Да где я тебе его найду? — в отчаянии кричал Виктор. — Снимать квартиру денег стоит, а у меня зарплата тридцать тысяч!
— Мне плевать! Займи, возьми кредит, делай что хочешь! Но в этом дурдоме я больше ни дня не останусь!
Я слушала этот концерт и улыбалась. Впервые за долгие месяцы на моей душе было абсолютно спокойно и легко. Давление, которое они пытались оказать на меня, потеряло всякий смысл, столкнувшись с глухой, непробиваемой стеной моих личных границ. Им просто стало неудобно жить за мой счет. Быть наглыми паразитами приятно только тогда, когда жертва покорно сносит все обиды и молча убирает за ними грязь. Но стоило лишить их этой бесплатной кормушки, как вся их спесь мгновенно испарилась.
Через неделю, возвращаясь с очередной дневной смены, я застала в коридоре непривычную суету. Возле дверей стояли огромные клетчатые сумки, набитые вещами. Катя, насупившись, сидела на одной из них, лихорадочно тыкая в экран телефона. Марина с красным, заплаканным лицом судорожно упаковывала в коробку оставшуюся посуду.
Виктор стоял рядом, бледный, осунувшийся и постаревший сразу на несколько лет. Он больше не выглядел гордым спасителем и хозяином квартиры. Сейчас он напоминал побитую, несчастную собаку, на которую взвалили непосильную ношу.
Увидев меня, Марина злобно зыркнула своими подведенными глазами и демонстративно отвернулась, шумно шмыгнув носом.
— Ну что, Лидка, радуешься? — тихо, с ненавистью спросил Виктор, преграждая мне дорогу. — Добилась своего? Выжила девчонок на улицу. Из-за тебя мне пришлось кредит брать, чтобы им однокомнатную квартиру на окраине снять. Довольна теперь, эгоистка черствая? Ничего в тебе человеческого нет.
Я остановилась у двери своей комнаты, крепче сжав в руке тяжелую сумку с продуктами. За моей спиной высилась загроможденная их коробками грязная прихожая, но мне было все равно. Я посмотрела на соседа спокойным, ясным взглядом, в котором не было ни капли злости, ни тени раскаяния.
— Нет, Виктор, — тихо и уверенно ответила я. — Это не я их выжила. Это твоя наглость и их неумение уважать чужую жизнь выжили их отсюда. Я просто защитила свой дом. И впредь буду делать это всегда.
Я повернула ключ в замке, вошла в свою комнату и аккуратно закрыла за собой дверь. Снаружи послышался тяжелый вздох Виктора и грохот уносимых сумок. Через час в коридоре наконец-то воцарилась благословенная, звенящая тишина.
Вечером мы с Раисой Васильевной вместе вышли на кухню. Мы дружно, без лишних слов вымыли плиту, оттерли линолеум от липких пятен и выкинули скопившийся мусор. Воздух в квартире сразу стал чище и свежее. На кухонном окне тихо покачивалась моя белая тюлевая занавеска, пропуская в комнату мягкие лучи заходящего солнца.
Я заварила свежий чай с мятой, налила его в красивую фарфоровую чашку и сделала первый глоток. Моя маленькая победа пахла мятой, чистотой и долгожданной свободой.
А как вы считаете, Лидия поступила слишком жестко с родственниками соседа или она наконец-то справедливо защитила свои границы?
