— Катя, а если они меня в дом престарелых сдадут? — шепнул Иван Ильич и вцепился в мой рукав так, что хрустнули костяшки.
Я как раз поправляла ему подушку, чтобы не натёрлись лопатки. После инсульта он лежал почти всё время, вставал только к креслу у окна.
— Не сдадут, — сказала я. — Сейчас таких денег нет ни у кого. Да и не успеют, сами всё время заняты.
Он тяжело вздохнул.
— Вот именно. Заняты… Ждут, пока я «отмучаюсь». Дом-то им нужен, а не я.
Я промолчала. Врать не хотелось.
***
Я живу через дом от Ивана Ильича, на нашей старой улице частного сектора. Днём подрабатываю: ухаживаю за лежачими, хожу по магазинам, убираю.
К Иванычу, так между собой его зовём, меня когда-то позвала участковая медсестра. Сказала:
— Человек он нормальный, не вредный. Дети далеко. А одному ему тяжело. Посиди, подменяй нас.
Так и осталась.
У Ивана Ильича двое детей: Сергей и Лена. Я их первый раз увидела, когда его привезли из больницы. Тогда они носились по дому, как ревизоры.
— Пап, а где документы на дом?
— А кому ключи от сарая оставлять?
— Надо газ перекрыть, а то вдруг что…
Обо мне они спросили только:
— А вы кто?
— Катя, соседка. Помогаю.
Сергей посмотрел поверх меня, будто через пустое место.
— А, ясно. Ну главное, чтобы за отцом следили. Мы деньги переводить будем.
Ни суммы, ни срока. Просто фраза.
***
Деньги, конечно, они не переводили.
Сергей иногда звонил по видеосвязи. Я подносила телефон к лицу Ивана Ильича.
— Ну как ты, папа? — говорил он, поглядывая куда-то в сторону. — Держишься?
— Держусь, — отвечал Иван Ильич. — Вон Катенька помогает.
— Ага, молодец Катя. Слушай, ты там за лекарствами чеки собирай, ладно? Может, потом надо будет… Ну, мало ли.
Лена звонила реже, но примерно с тем же набором фраз:
— Пап, как давление?
— Пап, а завещание ты ведь не делал? Я просто уточняю, не подумай.
— Пап, ты не переживай, мы дом не сразу продавать будем. Всё по-человечески сделаем.
После таких звонков Иван Ильич долго молчал. Потом просил выключить телевизор и сидел у окна.
У него была привычка: он гладил край пледа, пока не уснёт. Движение одно и то же, как у метронома.
***
Однажды вечером он позвал меня ближе.
— Катя, давай по-честному, — сказал он. — Я долго не протяну?
Я замялась.
— Я же не врач.
— А глаза у тебя есть. Вижу я, как ты меня с кровати поднимаешь. Не первый год живёшь, понимаешь.
Я села на табурет рядом.
— Не люблю такие разговоры, — сказала я. — Но, наверное, чудес не будет. Хотя живут и по пять лет в таком состоянии.
Он кивнул, словно я подтвердила то, что он давно решил.
— Значит так. Хочу один раз в жизни всё сделать по-своему. Поможешь?
— В пределах закона, — буркнула я. — А то знаю я эти «поможешь».
Он усмехнулся.
— Закон не тронем. Поедем к нотариусу. Дом продам.
Я чуть со стула не свалилась.
— Куда продашь?! А жить где будешь?
— А мне много надо? — он посмотрел на потолок. — Комнату сниму. Или в пансион нормальный поеду. Денег хватит. А вот если дети дом продадут — им хватит на ипотеку и новую машину. На меня они и так крест поставили. Пусть хоть кому-то польза будет.
Я услышала, как у меня в голове сразу заорали все осторожные голоса:
«Не лезь», «родня сожрёт», «потом скажут, что ты всё провернула». Но рядом лежал старик с живыми глазами, которые просили не про лекарства, а про уважение.
— Я не могу за вас решать, — сказала я. — Но могу съездить с вами. Документы подать, в очередях постоять. Остальное — ваше.
Иван Ильич улыбнулся по-настоящему, не той кривой, больной улыбкой.
— Вот и договорились.
***
Через неделю мы уже сидели в душном коридоре МФЦ. Он трясущейся рукой держал папку с документами.
— Может, передумаете? — спросила я в последний раз. — Позвоните Серёже, Лене. Хотя бы предупредите.
— А они меня предупредили, когда решили, что я доживаю? — поднял он брови. — У них в голосах один интерес. Не ко мне, к квадратным метрам.
После МФЦ был нотариус. Я помогала ему подписывать бумаги: придерживала руку, чтобы подпись не убежала на середину листа.
Там же он оформил пожертвование в фонд. Сам придумал.
— Жена моя от рака умерла, — объяснил он. — Тогда таких фондов не было. А сейчас пусть кому-то лекарства купят. Лишний раз имени моего не вспомнят — и ладно. Зато детям моим будет сюрприз.
Я вздрогнула.
— Вы не боитесь, что они меня обвинят? Скажут, я вас уговорила.
— Катя, — он посмотрел серьёзно. — Если бы ты меня уговаривала, я бы, наоборот, всё им оставил. Из принципа. Я всю жизнь сам решения принимал. И сейчас тоже.
В конце он достал ещё одну бумагу.
— Это для тебя, — сказал он.
— Что ещё? — я почувствовала, как в животе всё похолодело.
— Небольшой вклад на твоё имя. Не бойся, это не дом и не миллионы. Но хватит на машину или первый взнос за квартиру. Ты мне чужая была, а стала ближе, чем родня. Не спорь.
Я и правда попыталась спорить. Потом устала. Он уже решил. Я просто расписалась, чувствуя себя неудобно и чуть виновато.
Дома он неожиданно повеселел. Просил включать старые фильмы, смеялся над шутками, которые знал наизусть.
— Всё, Катя, — говорил он. — Я своё сделал. Теперь буду просто жить, сколько дадут.
***
Прошло ещё месяца полтора. Он слабел, но настроение оставалось ровным. Иногда он спрашивал:
— Ну что, дети не звонили?
— Звонили, — отвечала я. — Сергей спрашивал, как вы. Лена пообещала на майские приехать.
— На майские… — фыркал он. — Как раз смородина поспеет. «Папа, мы за смородиной приехали», — передразнивал и смеялся.
Той весной, как назло, всё зацвело рано. Я видела из окна, как на его участке белеют яблони. Он просил подводить его к окну, сидел, жмурился на солнце и шептал:
— Красота всё-таки.
В середине мая позвонил Сергей. Голос был официальный.
— Катя, мы с Леной на выходных приедем. Надо кое-что обсудить. Вы будете?
— Буду, — сказала я и почувствовала, как внутри всё напряглось, как перед экзаменом.
— Отлично. И скажите, пусть отец отдыхает. Мы сами со всем разберёмся.
«Со всем» звучало так, будто речь шла о мебели, а не о человеке.
***
В субботу они приехали вдвоём. Дорогу к дому я узнала по гулу дорогой машины: Сергей, похоже, взял в прокат что-то блестящее и громкое.
Они зашли, даже не разувшись. Лена кинула на стул дорогую сумку.
— Пап, ну ты как? — спросил Сергей, уже оглядываясь по сторонам.
— Живу, — ответил Иван Ильич. — Ты, главное, не торопись меня хоронить.
Сергей усмехнулся, как на плохую шутку.
— Да что ты, — сказал он. — Мы просто хотим всё по уму сделать. Пока ты в сознании, так сказать.
— А в чём вопрос-то? — спросил отец, не сводя с него глаз.
Лена села ближе ко мне и прошептала:
— Вы уж не обижайтесь, Катя. Понимаете, семейные дела. Наследство, дом. Нам потом с этим жить.
Я посмотрела на неё.
— Я не обижаюсь, — ответила я. — Только дом уже не ваш.
Она не сразу поняла.
— В смысле? — нахмурилась. — Как это «не наш»? Папин же. А мы наследники.
Сергей обернулся.
— Что вы сейчас сказали? — голос у него стал резким.
Иван Ильич постучал костяшками по спинке кровати.
— Катя, дай мне сказать, — попросил он. — Я ещё не совсем овощ.
Я замолчала.
Он медленно повернул голову к детям.
— Дом я продал, — произнёс он чётко. — Месяца два назад. Деньги уже не мои. Так что делить вам нечего.
Повисла тишина.
— Что значит «продал»? — выдавил Сергей. — Как ты мог без нас?
— Легко, — сказал Иван Ильич. — Я его строил, я его и продал. Надо было с вами советоваться, когда вы меня в больнице навещали. Но я что-то не помню, чтобы вы там были.
У Лены затряслись губы.
— То есть мы… ничего не получим? — спросила она. — Совсем?
— Почему же «совсем»? — усмехнулся он. — Генетику мою получили. Характер. Любовь к лёгким деньгам. Этого мало?
Сергей резко повернулся ко мне.
— Это вы его уговорили? — почти крикнул он. — Вы и этот ваш фонд? Я видел бумагу на столе. Пожертвование. Это всё вы придумали, да?
— Я его только сопровождала, — сказала я. — Решение он принял сам. Платить мне за это никто не собирался.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — он уже не выбирал слов. — У нас с Леной ипотека. Двое детей у меня. Она платит за съёмную квартиру. Это наш был шанс. Папа обещал нам этот дом!
Иван Ильич поднял руку.
— Я вам обещал дом? — переспросил он. — Или вы сами себе пообещали, когда поняли, что у вас старый отец и квадратные метры? Я вам одно обещал: что не буду никому в тягость. Сдержал, как мог.
Лена заплакала.
— Пап, ну почему? Мы же всё равно твои дети. Ты что, чужим людям отдал?
Он устало прикрыл глаза.
— Детям я дал, что мог, — сказал он. — Образование, крышу, пока жили вместе. Потом вы сами решили, что вам со мной не по дороге. Ничего страшного, так бывает. Фонд — это чужие дети, которым не повезло. Катя — тоже не совсем чужой человек. Она ноги мне мыла, когда вы звонили с фразой «ну как там он?». Вопрос — кто из вас ближе?
Сергей дёрнул плечом.
— То есть вы переписали на неё? — холодно спросил он. — Сколько она с вас сняла?
— Хватит, — сказала я. — Не надо.
Но Иван Ильич вдруг оживился, как будто в нём открылся запас сил.
— Сын, ты сейчас очень похож на меня в молодости, — сказал он. — Я тоже думал, что всё можно деньгами померить. Только я хотя бы работал до седьмого пота. А ты приехал ко мне, как в банк, который пора закрывать.
Сергей покраснел.
— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — бросил он. — Я так это не оставлю. Есть суды, экспертизы, признание недееспособности…
— Попробуй, — усмехнулся Иван Ильич. — Только ты сначала врачу объясни, почему «недееспособный» сам памперсы себе не менял, а просто старый и больной. Я свою голову не продавал.
Он повернулся ко мне.
— Катя, проводи их, пожалуйста. Устал я.
Я встала.
— Вам лучше уйти, — сказала я тихо. — Ему сейчас нельзя нервничать.
Лена ещё что-то говорила, всхлипывала, обвиняла. Сергей бросал слова про «аферу» и «мы ещё увидимся». Они хлопнули дверью так, что дрогнули стёкла.
В доме опять стало тихо.
***
Иван Ильич лежал с закрытыми глазами. Я думала, он уснул, но он шевельнул пальцами.
— Ты не переживай, — хрипло сказал он. — Они остынут. Или не остынут. Это уже не моя забота.
— Может, стоило всё-таки им что-то оставить? — спросила я. — Хоть немного. Чтобы не так больно было.
Он усмехнулся.
— Больно им не от того, что я фонд выбрал, — ответил он. — А от того, что я их глазами посмотрел на их жизнь. Деньги лечат только долги. Остальное — дело совести.
На следующий день ему стало хуже. Через неделю его не стало.
***
На похороны Сергей и Лена пришли. Стояли чуть поодаль, холодные, аккуратно одетые. Ни истерик, ни объятий. Мы кивнули друг другу, как знакомые из очереди.
После поминок ко мне подошла Лена.
— Катя, — сказала она. — Я… не знаю, как к вам относиться. Если честно, злость ещё есть. Но… вы с ним были рядом. Спасибо за это.
Я не нашла, что ответить. Только кивнула.
Сергей молчал. Перед уходом он вдруг подошёл к могиле, положил ладонь на свежий холмик.
— Ладно, пап, — пробормотал он. — Раз решил — так решил. Надеюсь, там тебе без нас легче.
Потом они уехали.
***
Прошёл год.
Иногда я захожу на сайт того самого фонда. Там выкладывают отчёты: фотографии детей, купленные аппараты, закрытые сборы. В одном отчёте мелькает знакомая фамилия в строке «крупный пожертвователь». Я улыбаюсь.
Свой вклад от Ивана Ильича я трогать долго не могла. Чувствовала, будто в чужой карман полезу. В итоге потратила часть на курсы для сиделок, остальное коплю на свою маленькую квартиру.
Когда моё имя появляется в договоре, я каждый раз вспоминаю, как он говорил:
— Главное, Катя, чтобы человек рядом был не только по бумажке.
Я не знаю, простят ли его дети когда-нибудь. Может быть, однажды они тоже зайдут на сайт фонда и увидят его фамилию. И поймут хоть что-то.
А я просто прихожу иногда к его старому дому. Теперь там живут другие люди: вешают на забор детские велосипеды, жарят шашлыки. Смородина всё так же поспевает к маю.
И каждый раз я думаю: да, он всё сделал по-своему. И впервые за много лет был в этом свободен.
