Муж тратил пенсию Галины на долги своего сына и требовал отдать ее вклад
Экран банкомата тускло мерцал в полумраке тамбура супермаркета. Мои пальцы, онемевшие от сырого ноябрьского ветра, никак не могли набрать пин-код с первого раза. Я зашла сюда прямо после тяжелого дня, мечтая только об одном — забрать свои шестнадцать тысяч четыреста рублей только что назначенной пенсии, зайти в аптеку за импортными лекарствами от давления и купить, наконец, нормальной рыбы на ужин. Но когда на экране высветился баланс, у меня внутри всё просто похолодело. На счету оставалось ровно четыреста двенадцать рублей. Всего четыреста двенадцать рублей от всей моей честно заработанной пенсии, которую я ждала как спасение.
Я зажмурилась, потрясла головой и снова нажала кнопку запроса баланса. Цифры на грязноватом стекле не изменились. Четыреста двенадцать рублей. Моё сердце забилось где-то в самом горле, перед глазами поплыли серые круги. Слишком хорошо зная, что мошенники сейчас на каждом шагу, я дрожащими руками вытащила телефон и набрала мужа. Виктор ответил не сразу, на заднем фоне слышался привычный, раздражающий шум вечернего телевизионного шоу.
— Витя! — выдохнула я в трубку, едва сдерживая подступающие слезы. — У меня с карты все деньги пропали! Представляешь, шестнадцать тысяч ушли куда-то! Я стою у банкомата в магазине, тут пусто! Надо срочно карту блокировать, звонить на горячую линию банка…
— Да успокойся ты, Галя, чего развопилась на весь магазин, люди же вокруг, — спокойно, даже с каким-то ленивым раздражением оборвал меня муж. — Никуда твои деньги не пропали. Это я их перевел через приложение. Тёме нужнее сейчас, у него там с кредитом прижало, коллекторы звонят, спать парню не дают. Я перехватил до зарплаты, верну в следующем месяце. Делов-то.
Я стояла, прижимая трубку к уху, а вокруг меня ходили люди с набитыми продуктами пакетами, смеялись, шуршали яркими обертками. Мимо прошла молодая пара, весело обсуждая, какую пиццу заказать на вечер. А я стояла в своем поношенном сером пальто и чувствовала себя абсолютно пустой, будто меня только что обокрали среди бела дня. И сделал это человек, с которым мы прожили бок о бок последние двенадцать лет.
— Витя… — мой голос сорвался, став совсем тихим. — Но это же моя первая полноценная пенсия. Ты даже не спросил меня. Мне лекарства нужно купить, ты же прекрасно знаешь, что старые дешевые таблетки мне больше не помогают, от них голова каждый день раскалывается. И к стоматологу мне надо записаться, у меня нижний мост качается, больно жевать на левую сторону!
— Ой, Галь, ну не начинай свою волынку, — тяжело вздохнул Виктор, и я прямо физически представила, как он недовольно морщится на нашем старом диване. — Твои зубы еще сто лет простоят, не развалятся, а у парня жизнь рушится. Он мастер по ремонту, у него сейчас заказов мало, сезон закончился. Ему за аренду мастерской платить надо, долги отдавать. Ты же жена мне, в конце концов, а не чужая тетка с карточкой, чтобы я у тебя каждую копейку со скандалом выпрашивал. Семья должна помогать друг другу. Приходи домой, суп поешь, вчерашний еще остался в холодильнике.
В трубке раздались короткие гудки. Я медленно спрятала телефон в карман. В аптеку я, конечно, не пошла. На четыреста рублей можно было купить разве что пачку самого простого аспирина и буханку хлеба. Дорога домой показалась мне бесконечной. Ноябрьский ветер швырял в лицо мелкую, ледяную крошку, а в голове крутилась только одна фраза Виктора: «Ты же жена, а не чужая тетка с карточкой».
Мы поженились, когда нам обоим было уже под пятьдесят. У каждого за плечами была своя жизнь. Моя дочь Лариса давно выросла, уехала в другой город, свила свое гнездо и никогда не просила у меня денег, зная, как тяжело мне давалась каждая копейка на моей прежней работе в архиве. А вот у Виктора был Артем. Тридцатичетырехлетний здоровый мужик, который гордо именовал себя частным мастером по ремонту квартир, но почему-то вечно сидел в долгах как в шелках.
Когда я вошла в прихожую, Виктор даже не повернул головы от экрана. Он лежал в своих застиранных трико, закинув ногу на ногу, и лениво щелкал пультом. В квартире пахло кислыми щами и дешевым табаком — Виктор опять курил в форточку на кухне, хотя я тысячу раз просила его этого не делать.
— Пришла? — бросил он, не оборачиваясь. — Разогрей суп. И хлеба отрежь.
Я разделась, аккуратно повесила пальто, разулась и прошла на кухню. На столе стояла немытая чашка из-под чая с присохшим ободком заварки. Рядом валялась пустая пачка из-под сигарет. Я села на табуретку, положила руки на колени и молча уставилась в окно, за которым качались черные ветки тополя под светом тусклого фонаря.
— Витя, иди сюда. Нам надо поговорить, — сказала я как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало от обиды.
Муж нехотя поднялся, шаркая домашними тапками, и вошел на кухню. Он оперся плечом о косяк двери, всем своим видом показывая, как сильно я отвлекаю его от важных дел.
— Ну чего тебе? Опять из-за этих несчастных шестнадцати тысяч зудеть будешь? Галь, ну будь ты человеком. Тёма — мой сын. Да, оступился, залез в микрозаймы по глупости. Но я же не могу его бросить на растерзание бандитам?
— А меня ты можешь бросить на растерзание болезням? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Твой Артем — взрослый мужчина. Ему тридцать четыре года. Он работает. Почему его долги должна оплачивать я своей копеечной пенсией?
— Да почему ты? — Виктор раздраженно взмахнул рукой. — Мы же одна семья! У нас бюджет должен быть общий. Я свои подработки тоже в дом несу, когда они есть.
— Когда они есть, Витя, ты покупаешь новые чехлы в свой старый Фольксваген или заказываешь какие-то дорогие запчасти на авторынке, — напомнила я. — А за квартиру, за продукты, за бытовую химию всегда платила я со своей зарплаты. Теперь вот пенсия пошла — и ту ты в первый же день снял без моего спроса. У тебя на телефоне установлено приложение с доступом к моей карте, ты сам его туда поставил, когда помогал мне регистрироваться. И теперь ты хозяйничаешь там как у себя в кармане.
— Ой, началось! подсчеты пошли! — Виктор недовольно скривился и отвернулся. — Мелочная ты баба, Галя. Я думал, ты мне родной человек, а ты за каждую копейку удавиться готова. Тёма всё отдаст. Вот получит расчет за объект в конце месяца и вернет. Что ты панику поднимаешь на ровном месте?
Я промолчала. Спорить с ним в тот вечер у меня просто не было сил. Я урезала свои расходы до минимума. Вместо хороших таблеток от давления, которые мне выписал кардиолог, я пошла в социальную аптеку и купила самый дешевый отечественный аналог. Фармацевт, молоденькая девочка, еще сочувственно посмотрела на меня через стекло:
— Женщина, у этого препарата очень много побочных эффектов. Пациенты часто жалуются на сильные мигрени и тошноту. Может, все-таки возьмете проверенный?
— Нет, деточка, давайте этот, — тихо ответила я, пряча глаза. — Сейчас с финансами туговато.
Ее слова оказались пророческими. Уже на третий день приема дешевых таблеток моя голова превратилась в чугунный котел, который беспрерывно атаковали изнутри маленькие молоточки. В ушах стоял постоянный тонкий звон, а перед глазами то и дело вспыхивали яркие точки. На ужин у нас теперь были в основном макароны по акции, тушеная капуста и дешевые сосиски, от одного запаха которых домашнюю кошку воротило. Виктор, правда, кривился за столом, но молчал — понимал, видимо, что сам лишил нас нормального бюджета.
Прошел почти месяц. Я с замиранием сердца ждала обещанного возврата денег от Артема. Но в один из субботних дней пасынок сам заявился к нам в гости. Он ввалился в прихожую, сияя как новенький полтинник. На нем была дорогая, пахнущая хорошей кожей куртка, а на ногах — модные фирменные кроссовки.
— Здорово, отец! Привет, теть Галь! — весело крикнул он, проходя в комнату прямо в обуви. — О, капустой пахнет. А чего-нибудь посытнее нет? Я с утра на ногах, проголодался как собака.
Я вышла из кухни и замерла, глядя на его довольное лицо. В руках Артем держал новенький, переливающийся стеклом смартфон последней модели.
— Тёма, — тихо позвала я его. — А ты… телефон новый купил?
— А, этот? — Артем небрежно покрутил дорогой гаджет в руке. — Ну да. Старый совсем лагать начал, клиентам фотки выполненных ремонтов стыдно отправлять было. Взял в рассрочку на два года. Зато камера — пушка! Смотри, какой зум!
— В рассрочку… — прошептала я, чувствуя, как внутри меня начинает закипать тяжелая, темная волна обиды. — А как же твои долги по микрозаймам, из-за которых твой отец мою пенсию забрал? Как же аренда мастерской?
Артем на мгновение смутился, но тут же перевел всё в шутку, приобняв подошедшего Виктора за плечи.
— Ой, теть Галь, ну вы как маленькая! Микрозаймы — это так, текущие расходы. Отец тогда очень вовремя помог, спасибо ему. А мастерскую я вообще закрыл, на дом теперь выезжаю, так выгоднее. Ладно, пап, я к тебе по делу вообще-то. Пойдем на балкон, покурим, обсудить надо кое-что.
Они ушли на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Я стояла на кухне возле плиты, сжимая в руке старый половник. Из-за неплотно прикрытой балконной двери до меня доносились обрывки их разговора. Артем говорил жарко, убеждающе, а Виктор только поддакивал и тяжело вздыхал.
Когда Артем ушел, так и не поев моей тушеной капусты, Виктор вернулся на кухню. Он долго ходил вокруг стола, перекладывал с места на место солонку, кашлял, подбирая слова. Наконец, он сел напротив меня и заглянул в глаза с какой-то заискивающей, непривычной улыбкой.
— Галь… Тут такое дело. Тёме подвернулся уникальный шанс. Один мужик продает профессиональное немецкое оборудование для циклевки паркета. Практически новое, а цену просит — сущие копейки. Если Тёма его сейчас купит, он сможет брать элитные заказы. Понимаешь? Он сразу все свои долги закроет и нам помогать начнет.
Я молча смотрела на мужа, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
— Но там хозяин спешит, деньги нужны срочно, буквально завтра-послезавтра, — продолжал Виктор, понизив голос. — Сумма нужна небольшая. Восемьдесят тысяч. Галь, у тебя же на вкладе как раз восемьдесят тысяч лежит. Те, что от твоей мамы остались. Давай мы их снимем на пару месяцев? Тёма под этот инструмент сразу заказ возьмет, предоплату получит и всё вернет до копеечки. Ну что они у тебя лежат под копеечный процент в банке? Инфляция же всё сожрет!
Я медленно положила половник на стол. В ушах снова зазвенело, но на этот раз не от давления, а от дикого, звенящего возмущения.
— Восемьдесят тысяч? — переспросила я. — Мой вклад, который я берегла на лечение зубов? Витя, ты в своем уме? Я ходить нормально не могу, у меня десна под качающимся мостом воспалилась! Мне врач сказал срочно делать протезирование, иначе я вообще без зубов останусь! И ты предлагаешь отдать эти деньги твоему сыну на очередную игрушку, пока он щеголяет в новой кожаной куртке и с новым телефоном за сто тысяч?
— Да какой телефон, это рассрочка! — вскинулся Виктор, мгновенно теряя свой просительный тон. — И куртка у него недорогая, на распродаже взял! Что ты за человек такой, Галя? Всё чужие деньги в карманах считаешь! Парень крутится, пытается бизнес поднять, а мачеха родная ему палки в колеса вставляет из-за своих зубов! Да подождут твои зубы пару месяцев, ничего с ними не случится! Пюре пока поешь или каши! А у сына сейчас решается вся его будущая жизнь!
— Нет, Витя, — твердо сказала я, поднимаясь с табуретки. — Эти деньги я не отдам. Даже не проси. Это моя подушка безопасности, мое здоровье. И твой сын не имеет к ним никакого отношения.
— Ах вот как? — Виктор тоже встал, его лицо пошло красными пятнами от злости. — Значит, когда тебе удобно, мы семья, а как сыну помочь — так он мне чужой? Жадная ты, Галина. Черствая и эгоистичная баба. Смотри, доиграешься, останешься на старости лет одна со своими зубами и карточками. Сын ко мне больше не придет, зная, какая у меня жена крыса!
Он с силой грохнул кулаком по столу, так что зазвенела посуда, повернулся и ушел в комнату, громко хлопнув дверью. Я осталась стоять на темной кухне. Из глаз наконец-то покатились слезы — горькие, горячие. Было безумно обидно. За двенадцать лет брака я никогда не делила деньги на «твои» и «мои», всегда старалась приготовить повкуснее, обстирать, создать уют. И вот какая благодарность. Я — крыса.
В этот момент в дверь негромко постучали. Я вытерла слезы фартуком и пошла открывать. На пороге стояла наша соседка по лестничной площадке, Нина.
Нине было шестьдесят. Она всю жизнь проработала старшей медсестрой в нашей районной поликлинике. Женщина была одинокая, боевая, с острым умом и добрым сердцем. Мы частенько пили с ней чай и делились житейскими новостями.
— Галочка, привет, — Нина внимательно посмотрела на мое заплаканное лицо. — Так, всё ясно. Опять твой благоверный концерты устраивает? Я через стену слышала, как он орал. Ну-ка, накинь кофту и пойдем ко мне. Я чайник только что вскипятила, мяты свежей заварила. Посидим, поговорим по-соседски.
Мне так не хотелось оставаться в одной квартире с молчаливо злящимся мужем, что я согласилась не раздумывая. Через пару минут я уже сидела на уютной кухне Нины, сжимая в ладонях теплую кружку с ароматным травяным чаем.
— Рассказывай, Галь, — мягко сказала Нина, придвигая ко мне вазочку с сушками. — Что на этот раз? Опять пасынок на горизонте нарисовался?
Я не выдержала и выложила ей всё. Рассказала и про украденную пенсию, и про дешевые таблетки, от которых раскалывается голова, и про качающийся мост, и про новое требование Виктора отдать мамин вклад на очередную гениальную бизнес-идею Артема.
Нина слушала меня молча, только ее брови с каждым моим словом сдвигались все суровее, а губы сжимались в тонкую линию. Когда я закончила, она с силой поставила свою чашку на стол.
— Ну и дура же ты, Галька, уж прости меня за прямоту! — в сердцах воскликнула соседка. — Терпила ты прирожденная! Это же надо — здоровье свое гробить ради тридцатичетырехлетнего лоботряса, который на твоей шее ехать пытается, да еще и подгоняет!
— Ну а как я могу, Нин? — тихо оправдывалась я. — Витя говорит, что мы семья, что у нас общий бюджет должен быть. Я ведь тоже боюсь… Вдруг и правда уйдет? Мне под шестьдесят, куда я одна?
— Куда? Да в спокойную, счастливую жизнь без этих двух паразитов! — отрезала Нина. — Посмотри на себя в зеркало! Ты же бледная как стена, под глазами тени, руки трясутся. Твой Виктор устроился просто замечательно. Свою пенсию и шабашки он на машину и пиво тратит, твою пенсию сыночку отдает, а ты святым духом питаться должна? А если ты завтра с инсультом свалишься от своих копеечных таблеток, думаешь, Артемка прибежит за тобой ухаживать? Или Витька судно носить будет? Да они первые тебя в какую-нибудь богадельню сдадут, чтобы квартиру освободить!
От ее жестких, но таких правдивых слов мне стало по-настоящему страшно. Ведь Нина была абсолютно права. Случись со мной что — я окажусь им в тягость. Никакой благодарности за свое долготерпение я не дождусь.
— Так, — Нина решительно пододвинулась ко мне ближе. — Слушай меня внимательно. Хватит плакать, надо дело делать. Во-первых, у нас в поликлинике в регистратуру срочно требуется сотрудница. Работа посменная, два через два. Оклад небольшой, двадцать две тысячи, зато всё официально, соцпакет, и коллектив у нас хороший. Ты женщина грамотная, вежливая, с компьютером на «ты». Справишься на раз-два. Пойдешь?
— В регистратуру? — я растерялась. — Да я как-то не думала… Столько лет дома сидела, только хозяйством занималась.
— Вот и начнешь думать о себе! — твердо сказала Нина. — Это отличный шанс. И самое главное — завтра же мы с тобой идем в банк. Но не в тот, где у тебя старая карта, к которой твой Витька все пароли знает. Пойдем в другой коммерческий банк, я там сама обслуживаюсь. Откроем тебе новую карту, дебетовую. И сразу же через Госуслуги напишем заявление, чтобы твою пенсию переводили туда. И зарплату новую туда же оформим. Ни одной живой душе об этой карте не говори, поняла? Пусть думает, что ты всё на старую получаешь.
— А вклад? — спросила я, чувствуя, как в груди начинает разгораться маленькая, но упрямая искорка надежды и решимости.
— А вклад твой мы завтра же переведем в тот же новый банк. Снимем от греха подальше со старого счета, чтобы Витька даже через интернет-банк его не видел. И зубы твои делать начнем. У меня в поликлинике отличный стоматолог-протезист работает, Григорий Степанович, золотые руки. Я с ним договорюсь, он тебе такую скидку сделает — закачаешься! И сделает всё в лучшем виде.
Я смотрела на Нину, и впервые за долгое время мне захотелось улыбнуться. Тяжелая, удушающая плита, которая давила на меня все эти недели, вдруг стала казаться не такой уж неподъемной.
— Спасибо тебе, Ниночка, — тихо сказала я, сжимая ее сухую, пахнущую антисептиком ладонь. — Я согласна. Давай попробуем.
На следующий день мы действительно провернули всё, как планировали. С утра пораньше, пока Виктор еще спал после ночного просмотра телевизора, мы с Ниной ушли. В банке я перевела все свои скромные восемьдесят тысяч вклада на новый, абсолютно недоступный для мужа счет. Там же мне выдали новенькую, приятно пахнущую пластиком карту.
Затем мы зашли в МФЦ, где милая девушка-оператор за пять минут помогла мне оформить заявление на перевод пенсии на новые реквизиты. А после обеда я уже сидела в кабинете заведующей нашей поликлиники. Меня приняли на работу с испытательным сроком, и уже через два дня я должна была выйти на свою первую смену.
Дома я ничего не сказала Виктору. Он продолжал демонстрировать мне свое глубокое оскорбление: не разговаривал, демонстративно вздыхал, демонстративно грел себе остатки еды. Я тоже не навязывалась. Спокойно готовила себе простую еду, прибиралась и ждала начала новой жизни.
Работа в регистратуре оказалась для меня настоящим спасением. Да, сначала голова кружилась от бесконечного потока карточек, звонков и нервных пациентов. Но постепенно я втянулась. Мне нравилось чувствовать себя нужной. Нравилось общаться с людьми, помогать стареньким бабушкам находить нужные кабинеты. Коллеги приняли меня тепло, а Нина всегда была рядом, если нужно было что-то подсказать.
А главное — у меня появились свои, личные деньги, о которых никто в доме не знал. Григорий Степанович, стоматолог, осмотрел меня, покачал頭овой и сказал:
— Запустили вы, Галина Ивановна, десну. Но ничего, всё поправимо. Сделаем вам отличный металлокерамический мост. Работы много, в несколько этапов, но к Новому году будете улыбаться как голливудская звезда.
Я начала лечение. Каждое посещение стоматолога стоило денег, но я спокойно оплачивала их со своего нового счета, чувствуя невероятную гордость за то, что плачу сама за себя.
Виктор тем временем продолжал жить в полной уверенности, что полностью контролирует ситуацию. Он ждал следующего месяца, когда на мою старую карту должна была прийти очередная пенсия. И, судя по всему, они с Артемом уже всё распланировали.
Развязка наступила в один из декабрьских вечеров. Я пришла со смены уставшая, но довольная. На кухне приятно пахло домашними котлетами — я специально купила хорошего фарша на свою первую небольшую зарплату. Виктор сидел за столом, благодушно попивая чай. На его лице блуждала сытая, довольная улыбка.
— О, Галюня пришла, — непривычно ласково заговорил он, когда я вошла на кухню. — Садись, поужинай. Котлетки у тебя сегодня знатные получились. Я тут как раз чай свежий заварил.
Я молча разделась, вымыла руки и села за стол. Такое внезапное изменение в его поведении не предвещало ничего хорошего. Я приготовилась слушать.
— Слушай, Галь, — Виктор придвинул свою чашку ближе и заговорщицки понизил голос. — Я сегодня с Тёмой виделся. Он договорился с тем мужиком насчет оборудования. Тот согласен подождать еще два дня, но не больше. На него там другие покупатели давят. Так что давай завтра прямо с утра сделаем дело. Сходим в банк, снимем твои восемьдесят тысяч.
Он говорил это так спокойно, так буднично, словно речь шла о покупке буханки хлеба, а не о моих единственных сбережениях, которые я собирала годами.
— И еще, Галь, — добавил он, прихлебывая чай. — У тебя же послезавтра пенсия должна прийти на карту. Ты мне сразу пин-код скажи, или я сам через приложение переведу. Тёме там еще пятнашку нужно на расходники под этот инструмент перехватить. Он как первый заказ сдаст — сразу всё вернет. Я ему твердо пообещал, что мы поможем. Сказал: не переживай, сын, мать у нас хоть и ворчит, но человек надежный, в беде не оставит.
Я смотрела на своего мужа и поражалась его наглости. Он уже пообещал. Без моего ведома, без моего согласия он распорядился и моим вкладом, и моей будущей пенсией. В его картине мира я была просто удобным придатком к банковской карте, безмолвной деталью интерьера, обязанной обеспечивать комфорт его взрослому сыну.
Я сделала медленный глоток чая. Сердце стучало ровно и спокойно. Никакого страха, никакой обиды больше не было. Только ледяная, звенящая ясность.
— Я никуда не пойду, Витя, — тихо, но очень отчетливо сказала я.
Виктор замер с поднятой чашкой. Его глаза удивленно округлились.
— В смысле — не пойдешь? Галь, ну опять ты за свое? Мы же договорились! Я сыну пообещал! Ты что, меня перед ним балаболом выставить хочешь?
— Ты пообещал чужие деньги, Витя. Это твоя личная проблема, — спокойно ответила я. — Моего вклада больше нет в том банке. Я его закрыла и перевела в другое место. И трачу эти деньги на свое лечение. Григорий Степанович уже начал работу, мне устанавливают новые протезы. Так что денег на инструмент для Артема у меня нет. И не будет.
Виктор медленно поставил чашку на стол. Его лицо начало стремительно наливаться багровым цветом.
— Что? — прошипел он. — Ты закрыла вклад? Без моего спроса? Да как ты посмела! Это наши общие деньги!
— Это деньги моей мамы, к которым ты не имеешь никакого отношения, — отрезала я. — Но это еще не всё. Моей пенсии на старой карте тоже больше нет. И не будет.
Я залезла в карман домашнего халата, достала оттуда свою новую глянцевую карточку и аккуратно положила ее на стол перед мужем.
— Вот моя новая карта другого банка. На нее теперь приходит моя пенсия. И моя зарплата — я устроилась работать регистратором в поликлинику. Доступа к этому счету у тебя нет и никогда не будет. Старое приложение на твоем телефоне можешь удалить, там теперь круглый ноль.
Виктор смотрела на пластиковый прямоугольник так, словно это была ядовитая змея. Он тяжело дышал, его ноздри раздувались, а кулаки сжимались с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
— Да ты… ты… — задохнулся он от ярости. — Ты вообще соображаешь, что творишь? Ты предала меня! Предала нашу семью! Устроилась на какую-то собачью работу, завела левые карты! Кто тебе это в башку вдолбил? Эта твоя подружка Нинка-змея? Да я тебя… я с тобой жить после этого не буду!
— Твое право, Витя, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Только напомню тебе, что эта квартира принадлежит мне по наследству от моих родителей. И если кто-то из нас отсюда и уйдет, то это будешь ты. К своему любимому сыну в его арендованную квартиру. Можешь начинать собирать чемоданы прямо сейчас, я мешать не буду.
Эта фраза подействовала на него как ушат ледяной воды. Виктор мгновенно осекся. Он прекрасно понимал, что Артем со своим вечным безденежьем и взрывным характером меньше всего на свете ждет престарелого отца на своей жилплощади. Идти Виктору было абсолютно некуда.
Он шумно выдохнул, опустил плечи и как-то сразу обмяк, став похожим на сдувшийся воздушный шарик. На его лице отразилась гамма чувств: от растерянности до глухой, бессильной злобы.
— Ну ты и стерва, Галина, — тихо, с ненавистью выплюнул он. — Я двенадцать лет прожил с чужой, расчетливой бабой. Жаба ты болотная. Тьфу на тебя.
Он поднялся из-за стола и быстрыми шагами ушел в комнату, громко заперев за собой дверь. Я осталась сидеть на кухне одна. Я посмотрела на пустую аптечную коробку из-под тех дешевых таблеток, которая так и валялась на подоконнике, потом на свою новую карту. И вдруг почувствовала такое невероятное, огромное облегчение, словно с моих плеч наконец-то сбросили тяжеленный мешок с камнями.
Я сделала глубокий вдох. Голова не болела. На душе было тихо, спокойно и очень чисто.
На следующий день мы с Виктором официально перешли на новые реквизиты нашей совместной жизни. Никаких судов и разводов нам не потребовалось — слишком много волокиты, да и делить нам, по сути, было нечего, кроме старого Фольксвагена.
Я просто выложила на стол квитанцию за коммунальные услуги, аккуратно разделив общую сумму ровно пополам.
— Вот, Витя. Твоя доля за этот месяц — три тысячи двести рублей. Будь добр положить на стол до десятого числа. Продукты теперь каждый покупает себе сам. В холодильнике я выделила тебе две нижние полки. Мои продукты трогать не нужно. Свои подработки и свою пенсию трать как хочешь — хоть Тёме отдавай, хоть в машину вкладывай. Меня это больше не касается.
Виктор молча забрал бумажку. Первое время он пытался бунтовать: демонстративно не покупал продукты, надеясь, что я сжалюсь и наварю на него борща. Но я проявила железную стойкость. Я варила ровно одну порцию супа или каши на себя. Покупала ровно столько продуктов, сколько нужно было мне одной.
Через неделю, проголодавшись на пустых макаронах, Виктор сдался. Он сходил в магазин, купил себе колбасы, хлеба и яиц и уныло разложил их на своих полках в холодильнике.
Удивительно, но как только иссяк источник моих денег, Артем стал появляться у нас гораздо реже. За последние три месяца он заглянул всего один раз — пробегал мимо, быстро переговорил с отцом в коридоре и даже не зашел на кухню. Никакого профессионального оборудования для циклевки паркета он, конечно же, не купил. И рассрочку за телефон, как выяснилось из случайного телефонного разговора Виктора, теперь приходится помогать выплачивать самому отцу из его скромной водительской пенсии.
Виктор теперь крутится как может. Ему пришлось устроиться на постоянную подработку — возит на своем стареньком Фольксвагене какого-то местного предпринимателя. Приходит поздно, уставший, злой, но деньги за коммуналку отдает вовремя, до копеечки.
А я… я наконец-то чувствую себя живой. Григорий Степанович закончил работу, и теперь я могу открыто и красиво улыбаться, не стесняясь и не чувствуя боли. Мое давление пришло в норму, потому что я снова принимаю свои хорошие, качественные лекарства, на которых больше не нужно экономить.
Иногда вечером, возвращаясь с работы в поликлинике, я захожу к Нине. Мы пьем чай, смеемся, обсуждаем больничные новости. И я каждый раз мысленно благодарю ее за тот суровый, но такой необходимый пинок, который она дала мне в тот холодный ноябрьский вечер.
Жизнь на пенсии, как оказалось, может быть очень даже неплохой. Главное — вовремя понять, что ты имеешь полное право тратить свою жизнь и свои деньги на себя, а не на обслуживание чужого эгоизма и чужой лени.
А как вы считаете, я поступила слишком жестко по отношению к мужу или наконец-то защитила себя справедливо?
