Мать обещала квартиру мне, а отписала внуку. Я нашла способ все вернуть через суд

— Пей чай, Нина, не мельтеши ты, ради бога, — Люда с грохотом отодвинула вазочку с заветренными сушками. — Рассказывай всё по порядку. Что значит — квартира не твоя? Ты же там двадцать лет как приклеенная!

— А вот так, Люся, — я тяжело опустилась на табуретку, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Артём пришёл. С порога бумажкой машет, улыбочка до ушей, глаза холодные. «Тёть Нин, — говорит, — я тут собственник теперь. Бабуля на меня дарственную оформила ещё в октябре. Ты уж определись, куда съезжать будешь, я тут ремонт затеваю».

— В октябре? — Люда замерла с чашкой в руке. — Так мать твоя, Клара Ивановна, в октябре же совсем плохая была! Она ж в беспамятстве лежала, я сама заходила, она меня через раз узнавала.

— И я о том же! — я всплеснула руками. — Я её мыла, кормила с ложечки, таблетки по часам давала. А Галька, сестра моя дорогая, в это время, оказывается, нотариуса втихую притащила. Пока я в аптеку бегала или на работе на полставки разрывалась.

— Вот же змея подколодная, — прошипела подруга. — Двадцать лет носа не казывала, раз в три месяца с тортиком приедет, посидит часок, хвостом вильнёт и поминай как звали. А как запахла квартира на горизонте — тут как тут.

— Она мне в сентябре пела: «Ниночка, ты устала, давай я помогу, я посижу с мамой». Я ж, дура, обрадовалась! Думала, совесть проснулась у человека. Мама-то всё твердила: «Нина, ты меня не бросила, всё тебе останется». Все соседки слышали! Помнишь, как она на лавочке Марии Семёновне говорила?

— Помню, конечно. «Нина — мой ангел-хранитель, — так и сказала, — квартира её будет, она заслужила». Весь подъезд это знает, Нина.

— А толку от этих слов, Люда? Слова к делу не пришьёшь. А у Артёма — бумажка с печатью. Галька всё просчитала. Она же знала, что я маму не брошу, что буду до последнего вздоха рядом. Она просто дождалась, когда мать соображать перестанет.

— И что ты ему ответила? Артёму этому?

— А что я могла? У меня голос пропал. Стою как громом поражённая. А он по комнатам ходит, стены выстукивает. «Тут, — говорит, — стену снесём, тут студию сделаем». Мама ещё остыть не успела, сорок дней не прошло!

— Слушай, Нин, — Люда подалась вперёд, — ты это так не оставляй. Нельзя же так. Ты на эту квартиру жизнь положила. Свою личную жизнь задвинула, за матерью ходила, ни одного отпуска за десять лет!

— Я не знаю, с чего начинать, Люся. Галя по телефону заблокировала, Артём только через губу разговаривает. Говорит: «По закону — моё, и точка».

— К юристу иди. Прямо завтра. У меня есть одна знакомая, Наталья Сергеевна. Зубастая, такие дела щёлкает как орехи. Пойдёшь?

— Пойду, — твёрдо сказала я. — Пойду. Не ради метров этих проклятых, а ради мамы. Она бы никогда так не поступила, если бы в уме была.

На следующий день я сидела в небольшом, но очень уютном офисе. Наталья Сергеевна, женщина строгая и внимательная, долго листала мои документы.

— Значит, договор дарения от пятнадцатого октября? — спросила она, поправляя очки.

— Да. А мама умерла двенадцатого ноября. В октябре она уже почти не вставала.

— Нина Алексеевна, расскажите мне честно, в каком состоянии была ваша мать в тот день? Пятнадцатого октября.

— Она… она меня в то утро Катей назвала. Катя — это её сестра, которая двадцать лет назад умерла. Она путала время суток, спрашивала, почему сейчас ночь, хотя солнце в окна светило. Ей кололи сильные обезболивающие.

— Так, это уже кое-что, — Наталья Сергеевна начала быстро что-то записывать. — А медицинские выписки у вас есть? Карточка на руках?

— Нет, карточка в поликлинике. Но у меня есть копии рецептов и дневник, который я вела для врачей. Там всё записано: температура, давление, периоды спутанности.

— Дневник — это прекрасно. А соседи? Кто-то видел её в тот период?

— Да, Валентина Петровна заходила за солью, а мама её не узнала. Стала кричать, что в доме чужие люди. Валентина ещё тогда спросила: «Нина, может, психиатра вызвать?»

— Отлично. Слушайте внимательно, — юрист отложила ручку. — Шанс есть. Понимаете, нотариус, когда оформляет сделку с пожилым и тяжелобольным человеком, обязан убедиться в его дееспособности. Если человек не понимает, что подписывает, сделка ничтожна.

— Но Галина же наверняка подготовилась. Нотариус скажет, что мама была в порядке.

— Нотариусы тоже люди. И они часто ленятся. Мы будем требовать посмертную судебно-психиатрическую экспертизу. По документам, по записям врачей, по показаниям свидетелей эксперты определят, могла ли Клара Ивановна осознавать свои действия.

— Это долго?

— Полгода минимум. Готовы воевать? Сестра ведь вам этого не простит.

— А она мне уже ничего не должна прощать, — я почувствовала, как внутри закипает холодная злость. — Она меня из дома выгоняет через племянника. Какое тут прощение?

Через неделю мы встретились с Галиной. Она сама позвонила, видимо, узнала, что я подала иск.

— Ты что творишь, Нина? — Галя ворвалась в кафе, где мы договорились встретиться, и с ходу бросила сумку на стол. — Совсем с ума сошла? Мать сама так решила!

— Сама? — я посмотрела ей прямо в глаза. — Галя, мама в октябре не знала, какой сейчас год. Как она могла решить подарить квартиру Артёму, если она меня с сестрой путала?

— Она хотела внуку помочь! Артёму жить негде, он по съёмным углам мыкается. А у тебя всё есть, ты и так там жила на всём готовом.

— На всём готовом? — я едва не задохнулась от возмущения. — На всём готовом, Галя? Я двадцать лет этот «готовенький» быт тащила! Я маму на себе в ванную таскала, когда лифт не работал! Я все свои деньги на лекарства и сиделок спускала, пока ты на морях отдыхала!

— Ну началось, — Галя закатила глаза. — Опять ты героиня. Тебя никто не заставлял. Могла бы и нанять кого-нибудь.

— На какие шиши, Галя? Ты хоть копейку прислала? Хоть раз спросила: «Нина, чем помочь?» Ты прилетала, посидишь, пофыркаешь, что в квартире «стариками пахнет», и назад в свой комфорт. А теперь — Артёму нужнее?

— Мама подписала бумаги. Нотариус подтвердил. Всё честно.

— Нет, Галя, не честно. Ты подловила момент, когда она была в беспамятстве. Ты обманула и её, и меня. Я пойду до конца.

— Ну и дура! — Галя вскочила. — Денег на адвокатов больше потратишь, а в итоге на улице останешься. Артём тебя по закону выселит, как только суд проиграешь. Мы это так не оставим!

Суды начались в январе. Это было похоже на бесконечный кошмар. Галина привела своего нотариуса — холёного мужчину в дорогом костюме.

— Пациентка была в ясном сознании, — вещал он в зале суда. — Отвечала на вопросы чётко, свою волю выразила недвусмысленно.

Наталья Сергеевна встала для допроса:

— Скажите, уважаемый нотариус, а вы знали, что за два дня до сделки Кларе Ивановне вызывали скорую помощь в связи с острой спутанностью сознания?

— Я… я видел перед собой адекватного человека.

— А вы запрашивали справку из психоневрологического диспансера? Учитывая возраст и диагноз дарителя?

— Закон не обязывает меня это делать в каждом случае.

— В каждом — нет. Но при наличии явных признаков болезни? Вот выписка из журнала скорой: «Пациентка дезориентирована, не называет текущую дату». Это было тринадцатого октября. А пятнадцатого она у вас уже «в ясном сознании»?

Нотариус замялся, начал что-то лепетать про «светлые промежутки». Но моя Наталья Сергеевна его не отпускала.

Потом вызывали Марию Семёновну, соседку.

— Кларочка в октябре уже совсем не та была, — вздыхала старушка, теребя платочек. — Я к ней захожу, а она мне: «Нина, почему ты корову не подоила?» Какая корова в городе, господи? Я Нине тогда сразу сказала: плохо дело, Клара-то отлетает.

Галина вскакивала, кричала, что соседка всё врет из зависти, что я её подкупила. Судья несколько раз делал ей замечание.

— Галя, сядь, — шептал Артём, но его лицо уже не было таким уверенным. Он нервно дергал ногой и постоянно смотрел в телефон.

Самым важным этапом стала экспертиза. Нас вызвали через три месяца. Наталья Сергеевна позвонила мне вечером.

— Нина Алексеевна, есть заключение. Эксперты изучили все медицинские карты, побочные эффекты от препаратов и показания свидетелей.

— И что? — у меня сердце замерло.

— Вердикт однозначный: в силу своего состояния и действия сильнодействующих лекарств Клара Ивановна в момент подписания договора не могла в полной мере понимать значение своих действий и руководить ими.

Я плакала. Прямо в трубку, навзрыд. Не от радости, что квартира вернётся, а от того, что правда наконец выплыла наружу. Мама не предавала меня. Мама не «забыла» про мои двадцать лет преданности. Это просто была подлость сестры.

Финальное заседание было коротким. Судья зачитал решение: признать договор дарения недействительным. Квартира возвращается в наследственную массу.

— Это что же получается? — Галина после заседания стояла в коридоре, бледная как стена. — Теперь всё пополам?

— По закону, — отрезала Наталья Сергеевна. — Как наследники первой очереди, Нина и Галина получают по одной второй доле. Артём здесь больше не собственник.

— Да я… да мы апелляцию подадим! — взвизгнула Галина.

— Подавайте, — спокойно ответила мой юрист. — Только с такой экспертизой вы просто зря потратите время и деньги. А Нина Алексеевна может ещё и расходы на адвоката с вас взыскать.

Артём молча прошёл мимо нас, даже не взглянув на мать. Галина побежала за ним:

— Тёма, подожди! Мы что-нибудь придумаем!

— Что ты придумаешь, мам? — его голос эхом отозвался в пустом коридоре. — Ты сказала, всё схвачено. А теперь я без квартиры и с позором. Сама разбирайся.

Прошло ещё два месяца. Галина, осознав, что шансов нет, сменила гнев на милость. Она приехала ко мне — без торта, с недовольным лицом.

— Давай продавать квартиру, — сказала она с порога. — Мне деньги нужны, Артёму надо взнос на ипотеку закинуть.

— Я не буду продавать эту квартиру, Галя, — я провела рукой по старым обоям в прихожей. — Я здесь прожила двадцать лет. Это мой дом.

— И как ты себе это представляешь? Будем тут вдвоём жить? Ты на кухне, я в большой комнате?

— Я выкуплю твою долю. По рыночной стоимости. Я взяла кредит, и Люда мне немного заняла.

Галина долго торговалась. Пыталась завысить цену, кричала, что «воля матери была другой», хотя сама же эту волю и подделала. Но в конце концов согласилась. Ей нужны были деньги здесь и сейчас.

Когда мы вышли из МФЦ после оформления сделки, она даже не попрощалась. Просто села в такси и уехала.

Вечером я сидела на той самой кухне. Впервые за много месяцев здесь было тихо и спокойно. На столе стоял мамин любимый чайник. Я знала, что мне ещё долго выплачивать долги, но это не пугало.

Раздался телефонный звонок. Это была Люда.

— Ну что, полноправная хозяйка? Поздравляю!

— Спасибо, Люся. Знаешь, я сегодня наконец-то спала спокойно. Без чувства, что меня в спину кто-то толкнёт.

— А Артём? Не объявлялся?

— Нет. И слава богу. Надеюсь, он этот урок на всю жизнь запомнит. Что на чужом несчастье и обмане свой дом не построишь.

— Это точно. Ладно, Нинка, завтра приду к тебе с нормальным тортом. Будем новоселье праздновать. Настоящее.

Я положила трубку и посмотрела на фотографию мамы на полке. Она там улыбалась — ещё молодая, здоровая. Мне показалось, что она одобрительно кивнула. Справедливость — штука сложная, долгая, но она того стоит. Главное — не опускать руки, даже когда кажется, что весь мир против тебя.