Квартирантка тайком поселила дочь и вытеснила хозяйку из ее квартиры
Я стояла в коридоре собственной двухкомнатной квартиры в одних носках и с зубной щеткой в руке. На часах было ровно шесть утра. Из-за закрытой двери ванной доносился бодрый шум льющейся воды, смех и отчетливый запах какого-то резкого персикового шампуня. Спустя минуту дверь приоткрылась, наружу вывалилось облако ароматного пара, а следом показалась тридцатидвухлетняя Марина — дочь моей бывшей коллеги Лиды. Марина была в моем махровом халате, который я опрометчиво оставила на вешалке, и увлеченно размазывала по лицу зеленую глиняную маску.
— Ой, Тамара Васильевна, доброе утро! — прощебетала она, даже не подумав уступить мне дорогу. — Вы потеснитесь чуток? Мне еще надо масочку смыть, а потом мама зайдет, ей к семи на автобус. Мы быстренько, ладно?
Я молча кивнула, чувствуя, как внутри закипает глухая, пока еще бессильная обида. Это была моя квартира. Мои квадратные метры, за которые я исправно платила немалую коммуналку. Но в это утро я, хозяйка дома, стояла в очереди в собственный туалет, робко прижимаясь спиной к стене прихожей. А ведь изначально я договаривалась пустить пожить только Лиду. Одну Лиду!
Из кухни вышла сама Лида, поправляя на ходу воротник домашней кофты. На ее лице не было ни капли смущения. Напротив, она посмотрела на меня с легким укором, словно это я мешала их утреннему распорядку своим внезапным появлением в коридоре.
— Томочка, ты чего так рано поднялась? — спросила она, зевая. — Мы думали, ты до восьми поспишь. Мариночке просто надо успеть подготовить столик до прихода первого человека. Ты уж извини, нам правда очень надо первыми в ванную проскочить.
— Лида, мы вообще-то договаривались, что ты живешь одна, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающего гнева. — И про клиентов в моей квартире разговора не было.
— Ой, ну ладно тебе, Тома! — Лида отмахнулась от моих слов, как от назойливой мухи. — Ну куда я девчонку выгоню? У нее сложный период, с мужем разошлась, жилья своего нет. Не чужие же люди, на работе сколько лет бок о бок простояли. Потерпи немного, все уладится.
Она повернулась и ушла на кухню, оставив меня стоять в темном коридоре. Я посмотрела на свои ноги в серых трикотажных носках и вдруг поняла, что за последние три месяца моя жизнь превратилась в какой-то затянувшийся кошмар, где я медленно, шаг за шагом, сдавала свои позиции.
Все началось осенью. После выхода на пенсию я осталась одна в нашей просторной двухкомнатной квартире. Мужа не стало пять лет назад, единственный сын Максим давно обзавелся своей семьей и уехал в Казань. Сначала я наслаждалась тишиной, но со временем одиночество начало давить. Пенсия у меня была скромная, и когда на горизонте появилась Лида, моя бывшая коллега по универмагу, я посчитала это выходом из ситуации.
Лида плакалась мне в трубку больше часа. Рассказывала, как тяжело ей жить на съемных углах после того, как бывший муж отсудил у нее долю в загородном доме. Она просила пустить ее временно, обещала платить небольшую, но стабильную сумму за комнату и клялась, что я ее даже не замечу.
— Томочка, милая, мне только угол нужен! — умоляла она тогда. — Буду приходить поздно, уходить рано. Чистоту гарантирую. Мы же с тобой столько лет друг друга знаем, неужели не поможешь в беде?
Я пожалела ее. Согласилась. Первые две недели все действительно было прекрасно. Лида вела себя тише воды, ниже травы. Вечерами мы иногда пили чай на кухне, вспоминая былую работу в универмаге, общих знакомых и молодость. Мне даже казалось, что я приняла правильное решение.
А потом, в один из дождливых вечеров, Лида привела Марину. Девушка стояла в прихожей с огромным чемоданом, из которого торчал край пуховика, и громко шмыгала носом. Лида тут же зашептала мне на ухо, уводя в угол.
— Томочка, буквально на три дня! Марину муж из дома выставил, замок сменил, гад такой. Ей податься некуда. Она на полу в моей комнате переспит, мешать не будет, честное слово! Как только найдет недорогую студию, сразу съедет.
Три дня растянулись на неделю, неделя — на месяц, а потом и на три. Марина не просто не съехала, она начала постепенно, но очень уверенно обживать наше общее пространство. Первым делом пострадала прихожая. Моя скромная деревянная обувница, рассчитанная на три пары обуви, оказалась погребена под горой кроссовок, сапог и ботильонов Марины. Мои осенние туфли были безжалостно выставлены на пол в самый угол, где на них вечно капала вода со сложенных зонтов.
Затем пришел черед ванной комнаты. На полочке над раковиной, где раньше стояли только мой скромный крем для лица и зубная паста, разрослась целая плантация разноцветных баночек, тюбиков, флаконов с пилингами и масками. Мой стаканчик для щетки задвинули в самый дальний угол за зеркало, так что каждое утро мне приходилось буквально выуживать его оттуда на ощупь.
Я пыталась говорить об этом с Лидой, но та лишь благодушно улыбалась и похлопывала меня по плечу.
— Томочка, ну девочки же! Сама понимаешь, молодой женщине нужно за собой ухаживать. Не ворчи, мы же не мешаем тебе.
Но самое неприятное ждало меня впереди. Как-то днем я вернулась из поликлиники и прямо с порога почувствовала странный, удушливый запах химикатов. Пахло ацетоном, дешевой парфюмерией и чем-то горелым. Из кухни доносилось характерное монотонное жужжание.
Заглянув туда, я обомлела. На моем обеденном столе, застеленном старой семейной скатертью с вышивкой, стояла мощная настольная лампа, куча каких-то приборов и разложены десятки флаконов с лаком. За столом сидела незнакомая молодая женщина, а Марина в защитной маске увлеченно пилила ей ногти. Белая мелкая пыль от ногтей аккуратным слоем покрывала мою хлебницу, солонку и даже стоявший на краю стола чайник.
— Ой, Тамара Васильевна, вы уже вернулись? — Марина на секунду подняла глаза, не прекращая работу. — А мы тут немного пошумим. У меня клиентка, потерпите часок, ладно? И на кухню пока лучше не заходите, а то пыль летит, да и пахнет сильно.
Я онемела от такой наглости. Мне предлагали не заходить на собственную кухню! Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и весь вечер просидела на диване, слушая жужжание аппарата и чужие голоса за стеной. Когда клиентка ушла, я вышла на кухню. Скатерть была снята, стол наспех протерт, но запах въелся в шторы намертво.
— Лида, это переходит все границы, — выговаривала я вечером бывшей коллеге, когда та вернулась с работы. — Марина устроила здесь маникюрный салон. Повсюду химикаты, пыль. Я не могу зайти на кухню, когда мне нужно!
— Ну Тома, ну милая, — Лида вздохнула и прижала руки к груди. — Мариночке же надо как-то зарабатывать. На аренду кабинета у нее денег нет, все клиенты растеряются, если она перестанет принимать. Она же аккуратно! Стол протирает, мусор выносит. Тебе жалко, что ли? Мы же платим тебе копеечку.
— Копеечку? — не выдержала я. — Лида, вы платите мне за комнату для одного человека. А живете вдвоем. Коммунальные платежи за воду и свет выросли в два раза из-за Марининых аппаратов и постоянных стирок. И я плачу за это сама из своей пенсии!
— Ой, ну хочешь, мы на тысячу больше давать будем? — недовольно поджала губы Лида. — Из-за такой мелочи подругу попрекать… Не ожидала я от тебя, Тома. Мы же к тебе со всей душой.
Мне стало неловко. Я всегда не умела отказывать и конфликтовать, и Лида прекрасно это знала. На следующий день они действительно отдали мне лишнюю тысячу рублей, но ситуация только ухудшилась. Марина стала принимать клиенток почти каждый день. Мой дом превратился в проходной двор. Незнакомые женщины раздевались в моей прихожей, ходили в мой туалет, пользовались моим мылом и полотенцами.
Однажды ко мне решила заглянуть моя давняя подруга и соседка по подъезду Галина. Мы дружили больше тридцати лет, частенько пили чай, обсуждали книги и делились рецептами. Но стоило Галине войти в квартиру, как из кухни тут же высунулась Лида.
— Ой, Галочка, привет, — холодно процедила она. — Вы извините, но у Марины сейчас очень важная клиентка, они дизайн сложный делают. Лишние разговоры в коридоре мешают девочке сосредоточиться. Может, вы в другой раз зайдете? Ну или у подъезда на лавочке посидите, погода-то хорошая.
Галина посмотрела на Лиду, потом на меня. Ее лицо выражало крайнее изумление.
— Тома, это что еще такое? — спросила она, когда мы вышли во двор. — Тебя из собственного дома выживают, а ты молчишь? Какая еще клиентка? Почему ты должна на лавке мерзнуть, пока чужие люди у тебя на кухне хозяйничают?
— Галь, ну мне неудобно… — оправдывалась я, кутаясь в теплое пальто. — Лида в тяжелом положении, дочка у нее без мужа осталась. Куда им идти? На дворе зима почти.
— Да они просто пользуются твоей добротой! — в сердцах воскликнула Галина. — Они на отдельную квартиру копят, пока ты тут копейки считаешь и в углу сидишь. Посмотри на себя, ты же похудела вся, осунулась. В собственном доме как в гостях живешь! Себя пожалей, Тома!
Слова Галины больно задели меня за живое, потому что она была абсолютно права. Я действительно чувствовала себя чужой в своей квартире. Я старалась реже выходить из комнаты, планировала свои походы в магазин и аптеку так, чтобы не пересекаться с Мариниными клиентками, и ложилась спать по чужому расписанию.
Но последняя капля переполнила чашу моего терпения через неделю после этого разговора.
Я возвращалась домой после тяжелого визита к врачу. Спина сильно болела, на улице дул пронизывающий ноябрьский ветер со снегом. Единственное, о чем я мечтала, — это прийти, налить себе чашку горячего травяного чая с медом и прилечь под теплый плед. Я хотела налить чай именно в старую фарфоровую чашку с голубыми цветами, которая осталась мне от мамы. Эта чашка была для меня символом уюта и домашнего тепла.
Придя домой, я разделась и прошла на кухню. К счастью, клиенток у Марины в этот час не было. Я открыла навесной шкафчик, где всегда на средней полке стояли мои чайные принадлежности, заварка и та самая мамина чашка.
Полка была забита до отказа. Но не моими вещами.
Там аккуратными рядами стояли пластиковые контейнеры с типсами, флаконы с жидкостью для снятия лака, безворсовые салфетки, базы, топы и куча каких-то баночек с блестками. Моих коробок с чаем нигде не было видно.
Я начала судорожно перебирать банки, пытаясь найти хотя бы следы своих вещей.
— Лида! — позвала я, чувствуя, как внутри все начинает мелко дрожать от обиды. — Лида, иди сюда, пожалуйста!
Лида вышла из своей комнаты, держа в руках телефон. На ее лице было написано легкое раздражение от того, что ее оторвали от важных дел.
— Ну чего ты шумишь, Тома? Я сериал смотрю.
— Где мои вещи? Где мой чай? Где мамина чашка, которая здесь стояла? — мой голос сорвался на высокой ноте.
— А, ты об этом… — Лида спокойно подошла к раковине и указала пальцем вниз, на шкаф под мойкой, где у меня обычно стояло ведро для мусора и хранились половые тряпки. — Понимаешь, Марине катастрофически не хватает места для ее материалов. Ей нужно, чтобы все было под рукой, на уровне глаз. Мы решили временно переставить твои банки вниз. Ну а что такого? Тебе сложно нагнуться, что ли? Ты же чай не каждые пять минут пьешь.
Я опустилась на колени перед шкафом под мойкой. Там, прямо на грязном пластиковом поддоне, рядом с пыльным ведром и пачкой мусорных пакетов, стояла коробка с моим чаем. А рядом, прямо на голом полу шкафа, лежала мамина фарфоровая чашка с голубыми цветами. Она была покрыта серой пылью и какими-то темными потеками.
Я протянула руку, взяла чашку и медленно поднялась с колен. Руки у меня тряслись так, что фарфор тихо звякал.
— Вы поставили мамину чашку… под раковину? К мусорному ведру? — тихо, почти шепотом спросила я, глядя прямо в глаза Лиде.
— Господи, Тома, ну не делай ты драму на пустом месте! — Лида недовольно фыркнула и скрестила руки на груди. — Подумаешь, чашка! Помоешь и снова как новая будет. Мариночке работать надо, она деньги зарабатывает, а не просто так тут сидит. Могла бы и войти в положение. Нам эту полку освободить просто необходимо было.
Я стояла у заставленного баночками кухонного шкафа, держа в руках пыльную семейную чашку. В этот момент во мне словно что-то щелкнуло. Многолетняя привычка быть удобной, вежливой и понимающей вдруг бесследно растворилась, оставив после себя лишь холодную, кристально чистую решимость. Я поняла, что если не остановлю это сейчас, то через месяц меня саму переселят на коврик у двери, объяснив это тем, что Мариночке нужно место для нового педикюрного кресла.
— Значит так, — сказала я очень спокойно. Мой голос больше не дрожал. — Прямо сейчас Марина забирает все свои коробки, приборы, лампы и лаки из кухни.
— Что? — Лида округлила глаза от изумления. — Ты с ума сошла, Тома? Ей работать надо! Куда она это все денет?
— Мне все равно, — отрезала я. — В свою комнату, в шкаф, на балкон — куда угодно. На этой кухне больше не будет ни одного клиента. И ни одной чужой баночки. Моя полка возвращается на место прямо сейчас.
— Да как ты смеешь так разговаривать?! — из комнаты выскочила Марина, ее лицо так и перекосило от злости. — Вы сознательно рушите мой бизнес! Я вам за это жилье плачу! Вы обязаны были предупредить заранее, у меня люди записаны на завтра!
— Я никому ничего не обязана в своем собственном доме, — твердо ответила я, глядя Марине прямо в глаза. — Вы снимаете комнату. Одну комнату. Для проживания одного человека — твоей мамы. То, что ты здесь живешь, — моя личная уступка, которая с этого момента аннулируется. Завтра здесь не должно быть ни одного постороннего человека. Если я увижу хоть одну клиентку, я просто вызову полицию и сообщу, что здесь ведется незаконная предпринимательская деятельность без уплаты налогов и патента. Поверь мне, Марина, я это сделаю.
Марина открыла рот от возмущения, но не нашла, что ответить. Она перевела растерянный взгляд на мать.
— Тома, ты… ты просто чудовище! — закричала Лида, ее лицо пошло красными пятнами. — Мы к тебе как к родной, а ты из-за какой-то старой чашки и полки устраиваешь скандал! Да мы съедем от тебя! Ноги нашей здесь больше не будет!
— Это будет идеальное решение, — кивнула я. — Даю вам неделю на поиск нового жилья. А пока — извольте соблюдать правила моего дома.
Я демонстративно взяла тряпку, тщательно протерла свою полку, сгребая все Маринины лаки и гели в одну большую кучу на обеденном столе. Девушка наблюдала за этим с тихой яростью, но подойти не решилась. Затем я вымыла мамину чашку под теплой водой, насухо вытерла ее полотенцем и поставила на самое видное место в шкафу. Туда же вернулись мои коробки с чаем.
Следующие несколько дней прошли в гробовом молчании. Лида и Марина демонстративно игнорировали меня, громко хлопали дверями и общались между собой исключительно шепотом, злобно поглядывая в мою сторону при встрече в коридоре. Но мне было все равно.
Я вернула себе право первой заходить в ванную по утрам. Ровно в шесть я спокойно умывалась, не слушая стуков в дверь и вздохов за стеной. Я снова начала приглашать к себе Галину. Мы подолгу сидели на кухне, пили чай из красивых фарфоровых чашек и громко смеялись, не обращая внимания на то, как сердито шуршали за стеной мои квартирантки.
Лишившись возможности бесплатно использовать мою кухню в качестве салона и поняв, что манипулировать мной больше не получится, Лида и Марина развили бурную деятельность по поиску нового жилья. Без бесплатного рабочего места их экономия на аренде потеряла всякий смысл.
Ровно через шесть дней в прихожей снова появились огромные чемоданы. На этот раз их было три. Лида молча швырнула мне на тумбочку ключи от квартиры.
— Надеюсь, ты счастлива, Тома, — злобно процедила она, натягивая пальто. — Оставила бывшую подругу на улице перед самой зимой. Бог тебе судья.
— Я оставила у себя дома свои правила, Лида, — спокойно ответила я, закрывая за ними тяжелую входную дверь.
Я повернула замок на два оборота. В квартире воцарилась блаженная, давно забытая тишина. На кухне пахло только моим травяным чаем и домашним печеньем. Я прошла к шкафчику, взяла мамину чашку с голубыми цветами и улыбнулась. Наконец-то я была дома.
А как вы считаете, хозяйка квартиры поступила слишком жестко с бывшей коллегой или она наконец-то справедливо защитила свои личные границы?
