— Зачем она вырезала из жизни каждую третью страницу? — со страхом спросила новая хозяйка

Елена со свистом вогнала металлический гвоздодер в щель за старым встроенным шкафом, с треском отжимая трухлявую фанерную доску от кирпичной кладки. Из темной ниши вместе со старой пылью и сухой штукатуркой на линолеум выпал тяжелый синий блокнот в плотном кожаном переплете. Она подняла его, отряхнула рукавом рабочей кофты и наугад открыла посередине. Текст был написан аккуратным каллиграфическим почерком, но листы выглядели дико: каждая третья страница была аккуратно вырезана под самый корешок, оставляя лишь узкую бумажную бахрому.

Странность находки заставила Елену забыть про шумный ремонт, который и без того тянулся в ее квартире уже третий месяц. На оставшихся страницах неизвестная женщина подробно описывала свою жизнь: учебу в художественном училище, мечты о собственных выставках, яркие эскизы и пылкие юношеские планы. Но вырезанные с хирургической точностью фрагменты создавали рваный, пугающий ритм. Кто и зачем методично уничтожал треть каждой главы этой судьбы?

Елена провела пальцем по шершавому срезу бумаги. Ей самой недавно исполнилось сорок два, и последние годы её не покидало липкое чувство, что собственная жизнь проносится мимо, пока она составляет унылые финансовые отчеты вместо любимого рисования. Эта чужая глухая тайна неожиданно задела её за живое, поманив возможностью отвлечься от собственных нереализованных амбиций и погрузиться в чужие загадки.

Оперев шпатель о ведро с цементом, Елена села прямо на пыльный стремяночный табурет и принялась въедливо изучать хронологию записей. Вскоре обнаружилась первая четкая улика: пропуски не были случайными. Каждая вырванная страница появлялась строго после описания ключевых жизненных развилок. Запись от мая двухтысячного года заканчивалась фразой: «Мне предложили стажировку в Петербурге, это шанс всей жизни, нужно лишь собраться с духом». Следующая страница была аккуратно вырезана бритвой, а далее шел подчеркнуто будничный текст: «Сегодня купила три килограмма картофеля и вымыла окна к празднику».

Точно так же исчезла страница после записи о признании в любви от загадочного «М.», и после упоминания о покупке первых профессиональных масляных красок. Все взлеты, мечты и решительные шаги оказались физически вымараны из блокнота, оставляя читателя перед лицом серой, беспросветной рутины.

— Человек явно был не в себе, — пробормотала Елена в пустую, полуободранную комнату. — Или ее кто-то систематически запугивал? Жестокий муж, который заставлял скрывать любые успехи и заставлял вырезать из памяти все яркое?

Ей казалось, что перед ней шифр или отчаянный крик о помощи. Мысль о домашнем насилии или тяжелом расстройстве психики прежней жительницы полностью захватила Елену. Она бросила инструменты, проигнорировала закрытую банку с яркой краской «Солнечная охра», которую специально купила для оформления стены под будущую домашнюю мастерскую, и вышла на лестничную площадку к соседям.

Старая соседка Анна Семеновна, женщина лет семидесяти пяти в тепленой вязаной шали, долго разглядывала синюю обложку через очки с толстыми стеклами.

— А, синяя тетрадка Маргариты, — тихо вздохнула соседка, прислонившись к дверному косяку. — Я-то думала, она ее давно сожгла. Рита жила здесь до тебя, лет десять назад уехала к дочери в другой город.

— Анна Семеновна, объясните, почему там вырезаны страницы? — с надеждой и тревогой спросила Елена. — Ее кто-то обижал? Наказывал? Или она была психически нездорова?

— Да никто ее не обижал, кроме ее собственного характера, — покачала головой старуха. — Рита была страстной фантазеркой. Напьется чаю вечерком, сядет и давай писать на этих страницах про то, как могла бы сложиться ее жизнь, если бы она уехала в Ленинград, стала известной художницей или вышла замуж за того своего моряка. Писала развернуто, с деталями, будто это абсолютная правда.

— А потом? Зачем вырезала?

— А потом перечитывала эти фантазии месяцами, плакала и переставала замечать родного мужа и дочку. Все искала ответ, где повернула не туда. В какой-то момент она поняла, что эти несбывшиеся мечты едят ее живьем, не дают радоваться настоящему дню. Вот и взяла портновские ножницы. Вырезала каждый альтернативный сценарий, чтобы не искушать себя призраками. Оставила только то, что произошло на самом деле.

Вернувшись в квартиру, Елена вместо облегчения почувствовала странный азарт и протест. Разгадка соседки казалась ей слишком простой и даже жестокой. Зачем уничтожать мечты? Елена достала миллиметровку, разложила блокнот и принялась по косвенным намекам, датам и обрывкам контекста восстанавливать, что именно было написано на вырезанных страницах.

Прошел день, затем второй. Ремонт полностью встал. Ведра с разведенной шпатлевкой покрылись сухой твердой коркой. На глубокой, еще не заделанной трещине в центре гостиной скопился слой строительной пыли. Прораб трижды звонил Елене, но она сбрасывала вызовы, обложившись старыми справочниками и архивными подшивками газет, пытаясь вычислить, в какую именно галерею могла поступить Маргарита в том злополучном двухтысячном году.

— Она могла стать великим живописцем, — шептала Елена в полночь, подрисовывая карандашом предполагаемые схемы чужой несостоявшейся судьбы. — Она не имела права это вырезать. Я восстановлю её упущенный выбор.

На третий день в дверь громко и настойчиво застучали. На пороге стоял прораб Серёжа с папкой чертежей. Нарушив пыльную тишину квартиры, он с ошеломлением уставился на Елену, сидевшую прямо на полу среди мусора и исписанных черновиков.

— Елена Сергеевна, у вас же шпатлевка пересохла, краска запечатанная пылью покрылась! — растерянно и возмущенно произнес он. — Вы же мечтали сделать тут светлый кабинет для рисования до конца месяца! Время-то идет, мы рабочий график полностью срываем!

Елена медленно перевела взгляд на зеркало, прислоненное к штукатурной стене. Из пыльной поверхности на нее смотрела уставшая женщина с темными кругами под глазами. В ее руках была чужая тетрадь с обрезками, а вокруг — ее собственная разрушенная, замёрзшая во времени реальность. Не заделанная трещина, забытая банка «Солнечной охры», пропущенные звонки от близких… В попытке достроить иллюзию чужого прошлого она прямо сейчас вырезала из своей собственной жизни настоящие дни.

— Извините, Серёжа, — тихо, но твердо произнесла Елена. — Вы абсолютно правы. Время действительно идет.

Она поднялась с пола, собрала все свои реконструкции и черновики, схватила синий блокнот и шагнула к мусорному ведру. На мгновение ее пальцы задрожали над рваным бумажным корешком, но Елена решительно опустила тетрадь в пакет, завязала тугой узел и вынесла его к мусоропроводу. Глухой гул падающего пластика поставил окончательную точку в чужой истории.

Вернувшись, Елена взяла широкий шпатель, решительно сбила засохшую корку со смеси и подошла к нераскрашенной стене. Она сдернула крышку с банки «Солнечная охра» и с наслаждением погрузила кисть в густую, пахнущую свежестью яркую краску. Чужие фантомные сожаления больше не имели над ней власти — впереди была её собственная, пусть неидеальная, но настоящая жизнь.

Как по-вашему, правильно ли поступила героиня, уничтожив дневник вместо того, чтобы сохранить чужую историю?