В санатории льготниц сдвигали с процедур ради платных гостей
Моё время в процедурной книжке было выведено чётким, каллиграфическим почерком: десять часов утра. Самое лучшее время, когда организм уже проснулся после завтрака, но ещё не устал от долгой ходьбы по тенистым аллеям санатория. Я стояла у тяжёлой дубовой двери грязелечебницы, бережно прижимая к груди старенькое, застиранное махровое полотенце, когда ко мне подошла администратор Инна. Ей было сорок четыре года, она пахла дорогим парфюмом, шуршала ладным импортным костюмом и смотрела на меня так, будто я была досадной соринкой на её безупречном лацкане.
— Тамара Васильевна? — спросила она, даже не глядя мне в глаза, а листая свою пластиковую папку-планшет. — У нас тут небольшие изменения в графике. Ваше время переносится на девятнадцать тридцать. Освободите, пожалуйста, коридор, сейчас подойдут другие люди.
— Как на полвосьмого вечера? — растерялась я, крепче прижимая полотенце к груди, словно защищаясь им от её холодного тона. — Но мне доктор строго-настрого прописал грязи именно в первой половине дня. У меня три месяца назад была сложнейшая операция на брюшной полости, мне нельзя перед сном такие нагрузки на сердце давать. Организм должен отдыхать.
— Тамара Васильевна, давайте без этого, — Инна наконец соизволила поднять на меня свои холёные глаза, в которых не было ни капли сочувствия. — Вы же понимаете, у нас коммерческий заезд. Люди заплатили полную стоимость за путёвки, приехали из столицы на выходные. Им нужно удобное время, у них каждая минута расписана. А у вас путёвка бесплатная, социальная, от фонда защиты. Вам спешить некуда, весь день впереди. Вечером тоже хорошо грязь принимать, спать лучше будете. Не создавайте проблем на ровном месте.
Я открыла было рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Всю свою жизнь я проработала в районной библиотеке. Тридцать пять лет тишины, книг и вежливого шепота. Я привыкла быть удобной, бесконфликтной, уступать дорогу тем, кто громче кричит или лучше одет. В библиотеке я всегда брала самые неудобные дежурства, уступала коллегам отпуска летом, молча сносила придирки руководства. Вот и сейчас, перед этой уверенной в себе, ухоженной женщиной, я почувствовала себя маленькой, незначительной и бесконечно виноватой в том, что посмела приехать сюда по льготной путёвке.
— Вот и отлично, спасибо за понимание, — бросила Инна и тут же повернулась к паре средних лет, одетой в одинаковые дорогие спортивные костюмы. — Проходите, пожалуйста, для вас всё готово, Лидочка вас уже ждёт.
Я медленно пошла по длинному коридору санатория, глухо постукивая каблуками по старому паркету. Внутри всё горело от горькой обиды. Мой шов после операции неприятно потягивал, напоминая о том, что реабилитация мне жизненно необходима, а не просто блажь. Эту путёвку дочь выбивала для меня почти три месяца, пройдя через десятки кабинетов и собрав гору справок. И вот теперь оказывалось, что моё здоровье и моё время ничего не стоят только потому, что за меня заплатило государство, а не я сама из собственного кармана.
Вернувшись в нашу двухместную комнату под номером 312, я застала свою соседку, Раису. Ей было шестьдесят три года, она была простой, открытой женщиной, отработавшей сорок лет на ткацкой фабрике. Раиса сидела на своей скрипучей кровати и аккуратно раскладывала по баночкам свои многочисленные таблетки от давления.
— Что, Томочка, неужто опять сдвинули? — тихо спросила она, заметив моё расстроенное лицо и полотенце в руках.
— Да, Рая. На полвосьмого вечера перенесли. Сказали, коммерческие приехали, им нужнее, — я присела на край своей кровати, чувствуя, как к глазам подкатывают слёзы.
— Вот ведь гады, прости господи, — Раиса со злостью захлопнула пластиковую коробочку с лекарствами. — И со мной вчера то же самое проделали! Я на электрофорез должна была к одиннадцати идти, а Инка эта прибежала, давай меня стыдить. Мол, вы, бабушка, тут на всём готовом живёте, суп бесплатный кушаете, могли бы и уступить молодым да занятым. Перенесла меня на восемь утра. А я спозаранку по росе еле ноги волочу, суставы крутит так, что плакать хочется. И ведь не поспоришь с ними. Сразу пугают, что выпишут за нарушение режима или жалобу в собес накатают.
— Неужели мы для них вообще не люди? — прошептала я, глядя в окно, за которым кружились первые жёлтые листья. — Мы ведь всю жизнь работали, налоги платили. Я в своей библиотеке столько книг перетаскала, спину там и оставила. Почему же теперь нас выставляют какими-то приживалками, которые должны подбирать крохи со стола богатых?
— Потому что у них вместо сердца — калькулятор, — отрезала Раиса. — Для Инки этой мы — обуза, лишний шум. А те, кто с пачками денег приезжает, — цари и боги. Ты погоди, это ещё цветочки. Вот пойдём на обед, сама увидишь, как они нас там делят.
Слова Раисы оказались пророческими. Санаторная столовая была огромной, с высокими потолками и лепниной, но негласная граница разделяла её на два абсолютно разных мира. С одной стороны, у больших панорамных окон с видом на вековые сосны и чистое озеро, стояли столы, покрытые белоснежными скатертями. На них поблёскивали стеклянные графины с лимонной водой, стояли вазы с фруктами, а официантки в накрахмаленных фартуках порхали вокруг гостей, предлагая выбор блюд по индивидуальному меню. Там сидели коммерческие отдыхающие.
Нас же, бюджетников, сгрудили в самом конце зала, возле дверей, ведущих на кухню. Скатерти здесь были из дешёвой серой клеёнки, вилки — гнутые алюминиевые, а воздух был пропитан тяжёлым, въедливым запахом варёной капусты и старого жира. Каждые пять минут двери кухни с грохотом распахивались, и мимо наших столов с грохотом проезжали тележки с грязной посудой.
Мы с Раисой сидели за четырнадцатым столом, пытаясь есть жидкую овсяную кашу и безвкусные паровые котлеты. Вдруг к нашему столу подошла Инна. Её каблуки при каждом шаге издавали резкий, раздражающий стук.
— Женщины, приятного аппетита, — произнесла она тоном, в котором не было ни капли вежливости. — У меня к вам дело. Пожалуйста, соберите свои вещи и пересядьте за двадцать второй стол. Он там, в углу, у самой раздачи.
Раиса отложила ложку, её лицо мгновенно пошло красными пятнами.
— Это ещё с какой стати? — дрожащим от возмущения голосом спросила она. — Мы этот стол в первый день заняли, нам врач сказал сидеть подальше от сквозняков. А у двадцать второго стола из дверей кухни так дует, что спину враз заклинит! Да и грохот там такой, что кусок в горло не лезет.
— Женщины, давайте без капризов, — Инна раздражённо вздохнула и скрестила руки на груди. — За этот стол сейчас сядет молодая семья из Москвы, они оплатили пакет «Люкс». Им критически важно сидеть именно здесь, поближе к окну и к своим друзьям за соседним столом. А вам какая разница, где кашу свою есть? Покушали быстро и ушли. Не задерживайте процесс, люди ждут.
Я посмотрела в сторону входа. Там действительно стояла молодая, холёная пара. Мужчина в брендовом свитшоте лениво листал что-то в телефоне, а его спутница с недовольным видом оглядывала зал, брезгливо кривя губы. Они смотрели сквозь нас, словно мы были неодушевлёнными предметами, мешающими их комфорту.
— Но это же просто несправедливо, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри закипает глухая, горячая злость. — Мы такие же отдыхающие, у нас тоже есть права…
— Права? — Инна усмехнулась, наклонившись к нашему столу, и заговорила тихим, но ледяным шёпотом. — Тамара Васильевна, ваши права заканчиваются там, где начинается коммерческий интерес санатория. За вашу путёвку государство заплатило копейки, мы на вас почти ничего не зарабатываем. А эти люди платят за сутки столько, сколько вы за месяц не получаете. Так что давайте без демаршей. Либо вы пересаживаетесь за двадцать второй стол, либо я подниму вопрос о вашем досрочном выселении за систематическое неисполнение требований администрации. Уж поверьте, повод я найду.
Раиса сжалась, опустив глаза. Я видела, как задрожали её старые, натруженные пальцы. Она молча взяла свою тарелку с недоеденной кашей, стакан с третьим сортом компота и поднялась со стула. Мне ничего не оставалось, как последовать её примеру. Мы брели через весь зал под сочувственными, но трусливыми взглядами других льготников. Все они молчали. Каждый боялся потерять своё скудное лечение, каждый привык терпеть и не высовываться.
Вечером, в девятнадцать тридцать, я пришла к кабинету грязелечения. В санатории уже было темно и тихо. Большинство процедурных кабинетов были закрыты, в коридорах горел тусклый дежурный свет, навевая тоску и уныние. Возле двери кабинета меня встретила Лидия, медсестра процедурного кабинета. Ей было пятьдесят два года, у неё были добрые, но бесконечно уставшие глаза и натруженные, покрасневшие от постоянного контакта с водой и лечебной грязью руки.
— Проходи, Тамарочка, раздевайся, — тихо сказала она, прикрывая за мной дверь. — Извини, что так поздно. Я сама уже на ногах еле стою, смена должна была в шесть вечера закончиться.
— Лидочка, да разве это нормально? — спросила я, ложась на кушетку, пока медсестра аккуратно накладывала тёплую, пахнущую сероводородом грязь на мою поясницу и область послеоперационного шва. — Почему нас так гоняют? Неужели нельзя составить нормальное, честное расписание, чтобы все успевали в своё время?
Лидия вздохнула, подошла к двери, проверила, плотно ли она закрыта, и только после этого вернулась ко мне. Она заговорила очень тихо, почти шёпотом:
— Да какое там расписание, Тома… Виктор Петрович, наш врач-физиотерапевт, он ведь мужчина золотой, специалист от бога. Он в начале заезда в компьютерную программу всё заносит строго по медицинским показаниям. Кому утром, кому в обед, чтобы нагрузка на организм правильная была. Но Инка… она же у нас тут неофициальный директор. Она эту программу обходит. Ей коммерческий отдел списки платных гостей спускает, и она начинает устно всё перекраивать. Ко мне прибегает, кричит: «Эту старуху вычеркивай с одиннадцати, туда коммерческого ставь, а её на вечер переноси!»
— И вы ничего не можете сделать? — спросила я, чувствуя, как тёплая грязь приятно согревает тело, но на душе становится только холоднее.
— А что я сделаю, Томочка? — в голосе Лидии послышались слёзы. — Мне пятьдесят два года. До пенсии ещё работать и работать, а в нашем городке другой работы нет. Возразишь Инке — она в один день статью найдёт и вышвырнет. У неё муж в городской администрации работает, она тут вообще никого не боится. Виктор Петрович, заведующий наш, он ведь в этих интригах ничего не понимает. Он в своих отчётах да историях болезни погряз, думает, что всё по компьютеру идёт. А Инка ему поёт, что все довольны, жалоб нет. Кто жаловаться-то пойдёт? Вы, девчонки-льготницы, молчите, боитесь. Вот она на вас и ездит.
— Значит, мы сами виноваты, что позволяем так с собой обращаться? — спросила я, глядя в белый потолок.
— Виноваты не виноваты, а только сила силу ломит, — грустно вздохнула Лидия. — Лежи тихонько, отдыхай. Тебе лечиться надо, шов вон какой нехороший, надо чтобы рассосался как следует.
Я лежала двадцать минут в темноте процедурного кабинета, прислушиваясь к монотонному тиканью часов на стене. В моей голове крутились слова Лидии. «Вы молчите, боитесь». Действительно, чего я боюсь? Что меня выселят? Что отправят домой на неделю раньше? Но разве это хуже, чем каждый день чувствовать себя грязью под ногами у этих заносчивых администраторов? Я вспомнила свою библиотеку. Вспомнила, как три года назад у нас распределяли премии, и директор отдал все надбавки своей молодой племяннице, которая за весь год ни одной книги на полку не поставила. Мы тогда тоже все промолчали. Переглянулись, пошептались по углам и разошлись по своим столам. И что в итоге? Племянница купила машину, а мы так и остались сидеть на нищенском окладе, с чувством собственного бессилия.
На следующий день погода окончательно испортилась. С самого утра зарядил мелкий, холодный осенний дождь, ветер нещадно трепал пожелтевшие кроны сосен. Раиса должна была идти на ингаляции в третий корпус. Это было отдельно стоящее здание на другом конце санаторного парка, примерно в десяти минутах ходьбы.
Она ушла, тепло укутавшись в свой старенький шерстяной платок и надев полиэтиленовый дождевик. Я осталась в палате, читая старую книгу, взятую из местной библиотеки. Прошёл час, другой, но соседки всё не было. Я начала не на шутку тревожиться. Наконец, дверь нашей комнаты тихо скрипнула, и в палату вошла Раиса. На неё было больно смотреть.
Она была абсолютно мокрая, её дождевик порвался на плече, старенькие туфли хлюпали от воды. Лицо Раисы было мертвенно-бледным, губы посинели от холода, а в глазах стояли слёзы.
— Раечка! Господи, что случилось? — я бросилась к ней, помогая снять мокрый плащ.
Она бессильно опустилась на кровать, даже не разуваясь, и закрыла лицо руками. Её плечи мелко дрожали от беззвучных рыданий.
— Меня… меня не приняли, Томочка, — сквозь слёзы выдавила она. — Я пришла туда, вся продрогла, ноги промочила. А медсестра на рецепции говорит: «Ваше время аннулировано. Инна Сергеевна позвонила, сказала, что приехала группа сотрудников какого-то крупного банка на тимбилдинг, им вне очереди нужно соляную пещеру и ингаляции освободить». Я начала просить, говорить, что у меня астма, что я под дождём шла… А она мне: «Женщина, не устраивайте митингов. Приходите завтра к семи утра, может, окошко будет». И отправила обратно. Я обратно шла, у меня так голова закружилась, чуть в лужу не упала…
Я бросилась к своей сумке, достала тонометр, который всегда возила с собой после операции. Надела манжету на дрожащую руку Раисы, накачала воздух. Цифры на экране заставили меня ужаснуться: сто восемьдесят на сто десять. Для её больного сердца это был критический показатель.
— Так, Рая, лежи, не двигайся! — скомандовала я, накрывая её вторым одеялом. — Я сейчас дежурную медсестру позову, пусть укол сделает.
Я выбежала в коридор, нашла дежурную сестру, которая, к счастью, оказалась отзывчивой женщиной. Она быстро прибежала с ампулой гипотензивного препарата, сделала Раисе укол и велела ей строго лежать до самого вечера.
Когда в палате снова воцарилась тишина, а Раиса, измученная болезнью и обидой, наконец заснула под действием лекарства, я села у окна. Дождь барабанил по стеклу, оставляя длинные, похожие на слёзы дорожки. Внутри меня что-то окончательно переломилось. Спокойная, тихая, удобная Тамара, которая всю жизнь терпела и подстраивалась под чужие интересы, умерла в этот самый момент, глядя на бледное лицо своей спящей подруги.
«Хватит, — подумала я, и мои пальцы до боли сжались в кулаки. — Хватит быть послушным скотом, который молча идёт туда, куда его погонят. Мы не нищие, мы не попрошайки. Мы люди. И мы приехали сюда лечиться, а не выпрашивать милостыню».
Следующий день должен был стать решающим. На одиннадцать часов утра у меня была назначена ключевая процедура — грязевая аппликация на брюшную область. Это было моё законное время, вписанное в книжку в самый первый день врачом Виктором Петровичем.
В десять сорок пять я вышла из палаты. Раиса пыталась меня удержать, тревожно заглядывая в глаза:
— Томочка, не ходи, не связывайся ты с ними. Опять ведь Инка прибежит, кричать начнёт. Тебе волноваться нельзя после операции, шов разойдётся.
— Не разойдётся, Рая, — спокойно ответила я, поправляя на плече ярко-красный свитер, который дочь подарила мне перед поездкой. — Шов заживёт. А вот если я сейчас промолчу, то до конца дней своих себя уважать перестану. Пора положить этому конец.
Когда я подошла к лечебному крылу, в узком коридоре у двери кабинета грязелечения уже собралась небольшая группа женщин. Их было пять человек — все льготницы, пожилые женщины с уставшими лицами, в простеньких халатах и застиранных домашних костюмах. Они стояли у закрытой белой двери, бережно прижимая к себе полотенца, словно это были их единственные щиты против несправедливости этого места. В воздухе висело тяжёлое, гнетущее напряжение. Это была та самая картина, от которой сжималось сердце: пожилые женщины, отдавшие всю жизнь труду, стоят просительницами перед закрытой дверью.
— Девочки, неужели опять сдвинут? — тихо вздохнула бледная женщина с деревянной палочкой в руках. — Вчера меня три раза гоняли туда-сюда. Я уже ходить не могу, колени огнём горят.
— Наверное, сдвинут, — отозвалась другая, помоложе, с грустными глазами. — Вон, на рецепции опять какие-то важные господа стоят, администратор перед ними чуть ли не на цыпочках ходит. Сейчас прибежит нас разгонять.
Я подошла ближе к женщинам и громко, так, чтобы слышали все, произнесла:
— А мы не уйдём. Моё время — одиннадцать часов. И я зайду в этот кабинет ровно в одиннадцать. И ни минутой позже.
Женщины удивленно посмотрели на меня. В их глазах читалась смесь надежды и дикого, укоренившегося страха.
— Да как же так, милая… — прошептала женщина с палочкой. — Инна Сергеевна ведь ругаться будет. Она нас быстро из санатория выставит, у неё связи…
— Пусть попробует, — твёрдо ответила я. — Мы не воровать сюда пришли. Мы заработали это лечение. Каждый наш рабочий день, каждый рубль налогов, который мы платили государству десятилетиями, оплатил эту путёвку. Мы имеем право стоять здесь.
В этот момент на лестничной площадке раздался знакомый, раздражающий стук каблуков. По коридору быстрой, уверенной походкой шла Инна. За ней шествовала та самая дама в дорогом бархатном костюме, которую мы видели вчера в столовой. Дама небрежно держала в руках дизайнерскую сумочку и громко разговаривала по телефону, обсуждая качество местной минеральной воды.
Увидев нас у дверей кабинета, Инна недовольно поморщилась и ускорила шаг.
— Так, женщины, расступитесь! — громко, командным тоном крикнула она ещё издалека. — Что вы тут толпу у двери устроили? Дышать нечем! Быстро освободите проход!
Никто не шелохнулся. Мы продолжали стоять плотной стеной у двери.
Инна подошла вплотную, её лицо исказилось от гнева. Она остановила свой взгляд на мне.
— Тамара Васильевна! Вы опять за своё? — она попыталась выхватить у меня из рук процедурную книжку. — Я же вам русским языком вчера сказала: ваше время сдвинуто. Сейчас процедуру будет проходить наш важный гость по индивидуальной программе. Отдайте книжку, я перепишу время на вечер.
Я сделала шаг назад, крепко прижимая книжку к себе.
— Нет, — сказала я. Мой голос прозвучал удивительно спокойно, но в нём была такая сила, которой я сама от себя не ожидала.
— Что значит «нет»? — Инна опешила, её идеально выщипанные брови взлетели вверх, а лицо начало наливаться пунцовой краской. — Вы что себе позволяете? Вы вообще соображаете, с кем разговариваете? Вы здесь находитесь по благотворительной линии, за вас государство платит! Вы должны быть благодарны за то, что вас вообще сюда пустили! Быстро отошла от двери!
Она шагнула ко мне, пытаясь силой отодвинуть меня с дороги. Её ухоженные пальцы с острыми ногтями потянулись к моему плечу.
Но я не сдвинулась ни на сантиметр. Я посмотрела ей прямо в глаза — холодно, твёрдо, без тени того страха, который парализовал меня все эти дни.
— Моя путёвка — не благотворительность, — отчеканила я каждое слово. — Её оплатил фонд социального страхования из моих налогов, которые я честно платила тридцать пять лет, работая в библиотеке. Я заслужила каждую минуту этого лечения. Моё время — одиннадцать часов. На часах — без двух минут одиннадцать. И я зайду в этот кабинет первой. А если вы попытаетесь применить силу, я вызову полицию и зафиксирую факт незаконного удержания и нанесения телесных повреждений. Мой шов после операции ещё не зажил, и любое ваше физическое воздействие будет расценено судом очень серьёзно.
Инна буквально задохнулась от возмущения. Она перевела взгляд на даму в бархатном костюме, которая уже перестала говорить по телефону и с явным интересом наблюдала за происходящим.
— Да вы… да вы просто ненормальная! — завизжала Инна, окончательно теряя свой лоск и переходя на базарный крик. — Я сейчас же аннулирую вашу путёвку! Вы у меня сегодня же со свистом вылетите отсюда на вокзал! Охрану позову!
Она повернулась к другим женщинам, надеясь найти у них поддержку или хотя бы увидеть их привычный страх.
— А вы чего стоите? — закричала она на них. — Сообщницы? Живо разошлись по комнатам! Иначе я вам всем процедуры отменю! Всем до единой!
И тут произошло то, чего Инна никак не ожидала. И чего, признаться, не ожидала даже я.
Бледная женщина с деревянной палочкой сделала тяжёлый шаг вперёд и встала вплотную со мной, плечом к плечу. Её рука, державшая палочку, дрожала, но лицо было решительным.
— Она права, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Мы никуда не уйдём.
За ней сделала шаг вторая женщина. Потом третья. Через несколько секунд все пять льготниц стояли плотной, нерушимой стеной перед дверью кабинета. Они не кричали, не размахивали руками, не оскорбляли администратора. Они просто стояли. Молчаливые, уставшие, познавшие жизнь женщины, которые впервые за долгие годы решили защитить своё человеческое достоинство.
Это молчаливое присутствие, эта внезапная, монолитная солидарность подействовали на Инну как ушат ледяной воды. Её рот открывался и закрывался, но она не могла вымолвить ни слова. Она поняла, что её привычное оружие — страх и чувство вины — больше не работает.
В этот момент дверь процедурного кабинета медленно открылась. На пороге появился Виктор Петрович, врач-физиотерапевт и заведующий отделением. Ему было пятьдесят семь лет, это был строгий, подтянутый мужчина в безупречно белом халате, с проницательным взглядом из-под очков.
— Что здесь происходит? — его глубокий, спокойный голос мгновенно заставил всех замолчать. — Почему в лечебном корпусе крики? Инна Сергеевна, объяснитесь.
Инна тут же сменила тон, её лицо мгновенно приняло выражение оскорблённой добродетели. Она подскочила к врачу, заговорив частым, заискивающим шепотком:
— Виктор Петрович! Слава богу, вы здесь! Посмотрите, что творится! Эти женщины устроили настоящий бунт! Срывают график процедур, оскорбляют меня, не дают пройти нашим важным коммерческим гостям! Нам нужно срочно вызывать охрану и выселять зачинщицу — вот эту, Тамару Васильевну!
Виктор Петрович внимательно посмотрел на Инну, затем перевёл взгляд на нас. Он долго смотрел на наши полотенца, на наши простые халаты и, наконец, остановил взгляд на мне. Он знал меня — он сам осматривал меня при поступлении, изучал историю моей болезни и делал назначения.
— Тамара Васильевна, — мягко спросил он. — Расскажите мне, что здесь происходит. Только спокойно.
Я сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.
— Виктор Петрович, мы не устраиваем бунт. Мы просто хотим пройти лечение в то время, которое назначено в наших процедурных книжках. Моё время — одиннадцать часов утра. Но Инна Сергеевна систематически, на протяжении всего заезда, переносит наши процедуры на поздний вечер или вовсе отменяет их. Она делает это вручную, чтобы освободить удобное время для коммерческих гостей. Нам прямо говорят, что мы — льготники, люди второго сорта, и должны уступать тем, кто платит. Вчера моей соседке по палате, Раисе Ивановне, отменили процедуру без предупреждения, заставив её идти под холодным дождём через весь парк. У неё давление поднялось до ста восьмидесяти, мы вызывали скорую помощь. Это тоже часть вашей лечебной программы?
Лицо Виктора Петровича мгновенно потемнело. Он медленно повернулся к Инне.
— Инна Сергеевна, это правда? — тихо спросил он. В его голосе послышались опасные металлические нотки.
— Виктор Петрович, да вы что! — заверещала Инна, бледнея на глазах. — Они всё придумывают! График динамический, мы просто оптимизируем потоки, чтобы оборудование не простаивало… Это всё ради блага санатория!
— Оптимизируете потоки? За счёт здоровья пациентов после тяжелейших операций? — врач подошёл к рецепции, открыл компьютер и быстро застучал по клавишам. Он несколько минут внимательно изучал базу данных, сверяя логи изменений расписания. С каждым кликом мышки его лицо становилось всё более суровым. — Действительно… Десятки ручных корректировок. И все — в пользу платных гостей за счёт льготных путёвок. Инна Сергеевна, вы обошли мою компьютерную программу назначения процедур.
— Но Виктор Петрович… руководство же требует коммерческих показателей… — пролепетала Инна, окончательно теряя уверенность.
— Руководство требует от нас лечить людей, а не делить их на сорта! — отрезал Виктор Петрович так, что Инна вздрогнула. — Вы перешли все границы. Физиотерапия — это не спа-салон, это медицинское учреждение. И здесь действуют законы медицины, а не рынка.
Он повернулся ко мне и тепло улыбнулся:
— Тамара Васильевна, ровно одиннадцать часов. Проходите в кабинет, Лидия Николаевна вас ждёт. Все процедуры будут проведены строго по вашему первоначальному графику.
Затем он перевёл взгляд на остальных женщин, стоявших в коридоре:
— Уважаемые дамы. Приношу вам свои искренние извинения от лица всего медицинского персонала санатория. Обещаю вам, что больше ни одна процедура ни у одной из вас не будет перенесена ни на одну минуту без объективных медицинских показаний. Все вы пройдёте полный курс реабилитации так, как положено.
Он снова повернулся к побледневшей, сжавшейся Инне:
— А вас, Инна Сергеевна, я жду в своём кабинете через десять минут с письменным объяснением. И подготовьте журнал ручной корректировки. Я буду ставить вопрос перед генеральным директором о вашем служебном соответствии.
Я зашла в кабинет грязелечения. Лидия, закрывая за мной дверь, всхлипнула и быстро вытерла слёзы краем своего белого халата.
— Ну, Тамарочка… ну ты даёшь… — прошептала она, укладывая меня на кушетку. — Мы же тут годами молчали, как рыбы. Боялись слово поперёк сказать. Думали, так и надо, раз мы бесплатные… Ты нам всем сегодня душу вернула.
Я легла на кушетку, чувствуя, как приятное тепло лечебной грязи окутывает моё измученное тело. Но самым удивительным было то, что происходило внутри меня. Тяжёлый, болезненный узел в моём желудке, который не отпускал меня с самой операции, вдруг полностью расслабился. Мне стало так легко, словно я сбросила со своих плеч огромный, многотонный груз.
Оставшиеся десять дней лечения прошли на удивление спокойно. Нас больше никто не пытался двигать в очереди или пересаживать в столовой. Более того, Инну убрали со стойки администратора — её перевели на какую-то мелкую бумажную работу в архив, подальше от людей, а на её место посадили вежливую, приветливую девушку, которая улыбалась нам искренне, а не сквозь зубы.
В столовой на наших столах у раздачи тоже появились белые скатерти, а еду стали подавать горячей и вовремя. Оказалось, что для того, чтобы к тебе относились как к человеку, нужно было всего лишь один раз заявить о том, что ты — человек.
В день отъезда мы с Раисой стояли у ворот санатория, ожидая автобус до вокзала. Раиса выглядела великолепно — её щёки порозовели, одышка почти пропала, а глаза светились тихой радостью. Она крепко обняла меня на прощание.
— Спасибо тебе, Томочка, — тихо прошептала она мне на ухо. — За то, что не побоялась тогда. Ты не только нас защитила. Ты нас жить научила без страха.
Я ехала в автобусе, глядя на проплывающие мимо золотые подмосковные леса, и впервые за долгие годы чувствовала себя абсолютно счастливой. Да, моя жизнь в библиотеке продолжится, я вернусь к своим тихим книжным полкам. Но это будет уже совсем другая жизнь. Жизнь женщины, которая больше никогда и никому не позволит сделать себя удобной.
А как вы считаете, правильно ли поступила героиня, или ей стоило проявить больше мягкости и уступить администрации во избежание конфликта?
