В 61 год Лидия захотела любви, а сожитель начал стыдить ее за счастье
Я стояла перед зеркалом в прихожей нашей с покойным мужем двухкомнатной квартиры, которую мой сожитель Павел медленно, шаг за шагом, превращал в свою личную бесплатную гостиницу. В свои шестьдесят один год я впервые за долгое время решилась купить нарядное кремовое платье и яркую брусничную помаду, собираясь на вечер танцев в Дом культуры. Но Павел, бывший мастер ЖЭКа, бесцеремонно вырвал помаду из моих рук и спрятал в карман своих засаленных домашних штанов. — Куда намылилась, старуха? — ядовито усмехнулся он, оглядывая меня с ног до головы. — В твои годы о саване думать надо, а не губы малевать. Сиди дома, минтай пожарь, да заварку обнови. Ишь, любовь она на старости лет искать вздумала! — В этот момент я почувствовала такую жгучую обиду и несправедливость, что внутри меня словно оборвалась последняя струна терпения.
Я смотрела на Павла и не узнавала в нем того импозантного, вежливого мужчину, который три года назад пришел чинить батарею в моей квартире. Тогда, овдовев и оставшись совершенно одна в пустых комнатах, я поддалась на его мягкие речи и обещания стать надежным плечом. Бывший бухгалтер, привыкший к строгому порядку и цифрам, я допустила самую большую ошибку в жизни — позволила чужому человеку занять пространство, которое строилось годами любви и взаимного уважения с моим покойным супругом.
— Верни помаду, Паша, — тихо, но твердо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающих слез. — Это моя вещь. И я иду на встречу с подругой. Мы договорились с Верой встретиться у Дома культуры еще час назад.
— Вера твоя — дура набитая, в свои пятьдесят девять лет все женихов ищет, как молодка, — грубо отрезал Павел, усаживаясь на пуфик в прихожей и начиная демонстративно ковырять в зубах спичкой. — И тебя туда же тянет. Танцы какие-то придумали. Тьфу, срам господень! Что соседи скажут? Скажут, Лидка на старости лет с ума сошла, хвостом крутит, пока мужик дома голодный сидит. Никуда ты не пойдешь. Снимай это платье, оно тебя обтягивает как колбасу.
Каждое его слово падало мне на душу тяжелым, грязным камнем. Я посмотрела на себя в зеркало. Кремовое платье сидело идеально, подчеркивая аккуратную фигуру, которую мне удавалось сохранять вопреки годам. Да, у меня были морщинки вокруг глаз, да, волосы тронула благородная седина, но я не чувствовала себя старухой, которой пора заживо хоронить себя в четырех стенах.
— Паша, ты мне не муж, чтобы запрещать, — ответила я, делая шаг к двери. — И квартира эта моя. Я сама решаю, куда мне идти и в чем.
Павел резко поднялся, его лицо налилось нездоровой багровостью. Он перегородил мне выход своей грузной фигурой, уперев руки в бока.
— Ах, вот как мы заговорили? Квартира ее! А ничего, что я тут три года живу, руками своими каждый гвоздь забил? Думаешь, легко мне с твоим характером бухгалтерским уживаться? Я из-за тебя свою комнату в коммуналке забросил, ремонт там не доделал! А ты неблагодарная, только о своих удовольствиях и думаешь. Не пущу я тебя никуда в таком виде. И точка.
Я почувствовала, как страх и привычное чувство вины, которые он методично взращивал во мне все эти годы, снова пытаются сковать мою волю. Ведь действительно, каждый раз, когда я пыталась проявить самостоятельность, Павел устраивал грандиозный скандал, выставляя меня виноватой во всех смертных грехах. Год назад из-за его мнимой болезни я отменила поездку в санаторий, полгода назад отказалась от празднования собственного юбилея в кафе, чтобы не травмировать его «нежную нервную систему» тратами.
Но сегодня весенний воздух за окном, запах распускающихся тополей и ощущение того, что жизнь стремительно уходит, придали мне невиданную ранее смелость. Я засунула руку в карман своего легкого плаща, нащупала там старый тюбик гигиенической помады, быстро провела им по губам и решительно посмотрела на сожителя.
— Отойди от двери, Паша, — сказала я голосом, которым когда-то подписывала годовые отчеты на предприятии. — Или я сейчас закричу так, что все соседи сбегутся. И поверь, им я расскажу совсем не то, что ты им вещаешь у подъезда.
Павел от неожиданности отступил на шаг. Его маленькие глазки злобно сузились, но дверь он освободил. Я быстро скользнула мимо него, повернула замок и выскочила на лестничную площадку, даже не взглянув назад. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, в ушах стоял его хриплый, полный злобы крик вслед: «Домой можешь не возвращаться, гулена!»
Я бежала по весенним улицам, и слезы обиды застилали мне глаза. Почему я, взрослая, самодостаточная женщина, вырастившая сына, заслужившая уважение коллег, должна терпеть это домашнее насилие? Как я позволила себе превратиться в бесправную кухарку при бывшем мастере ЖЭКа, который даже за квартиру платил через раз, мотивируя это тем, что «мужчина должен тратить деньги на глобальные цели», под которыми подразумевались запчасти для его старой «Нивы» и бесконечные рыболовные снасти?
У входа в Дом культуры меня уже ждала Вера. Увидев мое взволнованное лицо и размазанную тушь, она тут же затащила меня в угол фойе, за огромную кадку с фикусом.
— Лидка, на тебе лица нет! Что случилось? Опять твой Пашка концерт устроил? — Вера обеспокоенно заглядывала мне в глаза, протягивая влажную салфетку.
— Отобрал помаду, Верочка… — всхлипнула я, вытирая слезы. — Сказал, что я позорю седину. Сказал, что платье неприличное. Угрожал, что уйти жить к себе в коммуналку обещал, если я не останусь дома жарить ему рыбу.
Вера глубоко вздохнула, покачала головой, и ее лицо приняло то самое выражение, с которым она обычно выносила вердикт самым запущенным волосам своих клиенток.
— Господи, Лида, да когда же ты прозреешь? — горячо зашептала подруга, сжимая мои плечи. — Какая рыба? Какой позор? Этот паразит пристроился в твоей двухкомнатной сталинке, жрет твои пироги, пользуется твоей добротой и при этом тебя же грязью поливает! Ты знаешь, что он вчера нашему дворовому активу рассказывал? Тамара из третьего подъезда мне передала. Мол, Лидка моя совсем с катушек съехала, дома не бывает, деньги транжирит на шмотки, а у него, бедного пенсионера, супа тарелки нет. Он из тебя монстра делает, чтобы оправдать свой контроль!
Я замерла, пораженная ее словами. Внутри все похолодело от осознания масштаба предательства. Человек, с которым я делила постель и хлеб, целенаправленно разрушал мою репутацию среди людей, с которыми я прожила бок о бок тридцать лет.
— Вера, неужели это правда? — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Истинная правда, подруга. Он боится. Боится, что ты поймешь, какой он трутень и манипулятор, и выставишь его за дверь. Вот и пытается внушить тебе, что ты никому, кроме него, не нужна. А ну-ка, вытри слезы! У меня в сумочке есть отличный блеск для губ, сейчас мы тебя в порядок привезем. Сегодня здесь такое событие, а ты плакать вздумала.
Вера быстро и ловко поправила мне макияж, причесала мои волосы и буквально за руку потащила в праздничный зал. Там уже играла приятная музыка — старые советские вальсы, легкий джаз и ретро-мелодии, которые возвращали нас во времена нашей юности.
В зале было много людей нашего возраста. Женщины в красивых платьях, мужчины в отглаженных рубашках — все улыбались, общались, смеялись. Не было здесь никакой пошлости, о которой твердил Павел. Здесь была жизнь — теплая, искренняя, которой мне так не хватало в моей душной квартире.
— Девочки, привет! — к нам подошел подтянутый, высокий мужчина с невероятно добрыми, лучистыми глазами и аккуратной седой бородкой. — Лидочка, Верочка, как я рад, что вы пришли!
Это был Семен, руководитель кружка скандинавской ходьбы, в который Вера записалась месяц назад и куда активно зазывала меня. Семен был вдовцом, жил один и излучал такую невероятную внутреннюю силу и оптимизм, что рядом с ним мгновенно забывались все невзгоды.
— Здравствуйте, Семен, — улыбнулась я, чувствуя, как краска приливает к щекам под его внимательным, восхищенным взглядом.
— Лидия, вы сегодня выглядите просто потрясающе, — искренне сказал Семен, протягивая мне руку. — Это платье вам невероятно идет. Разрешите пригласить вас на этот танец? Как раз заиграл мой любимый вальс.
Я посмотрела на его протянутую ладонь — сильную, с длинными пальцами художника или музыканта. Сравнила ее мысленно с вечно грязными под ногтями руками Павла, который никогда не утруждал себя элементарной гигиеной после копания в гараже. И я вложила свою руку в руку Семена.
Мы закружились в танце. Семен вел меня уверенно, бережно, словно я была хрустальной вазой. С ним было так легко дышать, так просто разговаривать. Мы кружились под куполом старого ДК, и мне казалось, что с каждым шагом я сбрасываю с себя невидимые оковы, которые душили меня последние три года.
— Вы очень хорошо двигаетесь, Лидия, — тихо сказал Семен, глядя на меня сверху вниз. — У вас врожденное чувство ритма. Почему вы раньше не приходили к нам? Вера говорила, что вы все время заняты домашними делами.
— Да, дела… — смутилась я, уводя взгляд. — Сожитель мой, Павел, не очень одобряет мои отлучки из дома. Считает, что в нашем возрасте это неприлично.
Семен на секунду нахмурился, его серые глаза стали серьезными.
— Глупости какие, — мягко, но убежденно произнес он. — Неприлично — это запирать красивую, живую женщину дома и лишать ее радости общения. Жизнь ведь так коротка, Лидочка. Моя супруга ушла четыре года назад, сгорела от болезни за три месяца. И знаете, о чем я больше всего жалею? О том, что мы мало путешествовали, мало танцевали, откладывали радость на потом. Нельзя откладывать жизнь, понимаете? Другого шанса у нас не будет.
Его слова попали в самое сердце. Я смотрела на этого удивительного человека и понимала, насколько он прав. Почему я позволяю какому-то деспоту красть мои драгоценные годы, которые и так летят с бешеной скоростью? Наш танец закончился, но Семен не отпустил мою руку сразу, а проводил меня к столику, где Вера уже оживленно беседовала с другими женщинами.
Весь вечер пролетел как одно мгновение. Мы танцевали, смеялись, пили чай с домашним печеньем, которое принесли участницы кружка. Я чувствовала себя такой живой, такой нужной и интересной. Семен не отходил от меня ни на шаг, он рассказывал удивительные истории из своих поездок, расспрашивал меня о моей прошлой работе бухгалтером, искренне восхищаясь моим умом и профессионализмом.
— Лидия, а приходите к нам в среду на занятия по скандинавской ходьбе? — предложил Семен, когда вечер подошел к концу и мы стояли в гардеробе. — Мы занимаемся в парке у озера, там сейчас так красиво, сирень начинает цвести. Я сам подберу для вас палки, научу правильно ходить. Это очень полезно для здоровья и просто приятно.
— Я… я постараюсь, Семен, — ответила я, чувствуя, как внутри снова поднимается страх перед неизбежным домашним скандалом. — Мне очень хочется, правда.
— Я буду очень ждать вас, — тепло улыбнулся он, пожимая мою руку на прощание.
Домой мы возвращались вместе с Верой на автобусе. Подруга всю дорогу заговорщически подмигивала мне и шептала на ухо:
— Ну что, видела, как у Семена глаза горели? Он же от тебя взгляда отвести не мог! Вот это мужчина, не то что твой домашний надзиратель. Лидка, не смей упускать свое счастье из-за глупых страхов перед Пашкой!
— Верочка, мне страшно, — честно призналась я. — Ты не представляешь, какой он дома ад устраивает. Начинает кричать, хвататься за сердце, угрожает, что уйдет. А мне ведь перед соседями стыдно, тридцать лет в этом доме живу, все меня знают как приличную женщину…
— Да плевать на соседей! — горячо воскликнула Вера. — Соседи посудачат два дня и забудут, а тебе жить. И вообще, почему ты должна терпеть человека, который живет на твоей площади и тебя же гнобит? Пусть катится в свою коммуналку! Давно пора его выставить, Лида. Ты просто привыкла быть удобной для всех, кроме себя самой.
Я вышла из автобуса и медленно пошла к своему дому. Весенняя ночь была теплой, но у меня внутри все сжималось от предчувствия неминуемой грозы. Подходя к подъезду, я увидела свет в окнах своей кухни. Павел не спал, он ждал меня, чтобы устроить очередную показательную казнь.
Я тихонько повернула ключ в замке и вошла в прихожую. В квартире стоял резкий запах жареной рыбы и дешевого пива. Павел сидел на кухне за столом, на котором громоздилась гора грязной посуды, пустые жестяные банки и остатки недоеденного минтая.
— Явилась, шалава сивая! — вместо приветствия рявкнул он, не поднимая головы от телефона. — Время одиннадцатый час. Где тебя носило? Я тут от голода пухну, сам рыбу жарил, всю кухню испачкал! А она там задом крутит перед мужиками!
Я молча сняла плащ, повесила его на плечики и прошла в кухню. Посмотрела на этот хаос, на заляпанную жиром плиту, на недовольное, обрюзгшее лицо Павла.
— Паша, убирай за собой сам, — спокойно сказала я, включая чайник. — Я сыта, мы пили чай в ДК. И прекрати на меня кричать. Я тебе не прислуга.
Павел аж подпрыгнул на стуле от такой дерзости. Он подлетел ко мне, тяжело дыша пивным перегаром прямо в лицо.
— Что-что? Не прислуга? — закричал он, брызгая слюной. — Да ты без меня пропадешь, дура старая! Кто тебе краны чинить будет? Кто за продуктами ходить будет? Кому ты нужна вообще в свои шестьдесят лет с хвостиком? Да я из жалости с тобой живу, чтобы ты в своей берлоге в одиночестве не сгнила! А ты мне тут характер показываешь?
Его слова, которые раньше заставили бы меня плакать и просить прощения, теперь вызвали во мне только холодную, брезгливую ярость. Я посмотрела на него в упор, не отводя взгляда.
— Из жалости, говоришь? — тихо спросила я. — Тогда избавь себя от этой жалости, Паша. Собирай свои вещи и уходи к себе в комнату. Прямо завтра. Ремонт твой там наверняка уже закончен, три года прошло.
Павел на секунду опешил. На его лице промелькнуло замешательство, но он тут же снова нацепил маску агрессора.
— Никуда я не пойду! — отрезал он, скрестив руки на груди. — Ишь чего захотела! Я сюда душу вложил, я тут прописаться вообще-то планировал, мы же семья! А ты меня из-за своих капризов на улицу выгоняешь? Не выйдет, Лидочка. Я тут жить останусь, а ты если хочешь — сама уходи на свои танцы с концами.
— Прописаться? — я не выдержала и горько рассмеялась. — Ах вот оно что… Семья, значит. Только в семье люди уважают друг друга, Паша. А ты меня уничтожал каждый день, запрещал мне дышать, общаться с друзьями, красить губы! Ты жил за мой счет, сдавая свою комнату и откладывая деньги себе на карточку, а я покупала продукты и платила за коммуналку. Всё, Паша. Лавочка закрыта. С завтрашнего дня я больше не готовлю на тебя и не стираю твои вещи. И даю тебе неделю, чтобы освободить мою квартиру.
— Да ты… да ты пожалеешь! — закричал Павел, его голос сорвался на визг. — Ты приползешь ко мне на коленях, когда у тебя трубы прорвет или крыша потечет! Будешь умолять вернуть Пашеньку! Но я не вернусь!
— Договорились, — спокойно ответила я, развернулась и ушла в свою спальню, заперев дверь на щеколду.
Павел еще долго бушевал на кухне, гремел кастрюлями, хлопал дверями, но я уже не слушала его. Я лежала в темноте, и у меня на душе впервые за последние три года было абсолютно спокойно. Я понимала, что впереди меня ждет тяжелая неделя борьбы, но назад дороги не было. Я выбрала себя.
Следующие несколько дней превратились в сущий кошмар бытовой войны. Павел пытался взять меня измором. Он демонстративно не убирал за собой, разбрасывал грязные вещи по всей квартире, включал телевизор на полную громкость посреди ночи. Он перестал давать даже те крохи на продукты, что давал раньше, надеясь, что я сломаюсь без его финансовой помощи.
Но я держалась кремнем. Я готовила только на себя, стирала только свои вещи, а на его грязную посуду в раковине просто не обращала внимания. Я купила себе новые беруши, чтобы спать по ночам, и продолжала вести активную жизнь.
Во вторник Павел предпринял новую тактическую атаку. Когда я вернулась из магазина, у подъезда меня поджидала Тамара Ивановна в компании еще двух соседок-сплетниц.
— Лидочка, стой, поговорить надо, — окликнула она меня, преграждая путь. — Мы тут с девочками смотрим — Паша твой совсем исхудал, ходит как тень. Говорит, ты его голодом моришь, из квартиры выживаешь ради какого-то хахаля из Дома культуры. Нехорошо это, Лида. Столько лет вместе прожили, он тебе и сантехнику чинил, и вообще мужчина видный. Одумайся, на старости лет позор какой на весь дом!
Я остановилась, глубоко вдохнула весенний воздух, стараясь сохранить самообладание. Посмотрела на этих женщин, которые так легко судили о чужой жизни, не зная и сотой доли правды.
— Тамара Ивановна, — вежливо, но очень холодно начала я. — А скажите мне, пожалуйста, когда у меня полгода назад давление под двести подскочило, где был мой «заботливый» Паша? Он на рыбалке был с ночевкой, а скорую мне Вера вызывала. А когда он свою комнату в коммуналке сдает за пятнадцать тысяч в месяц и ни копейки из этих денег на наше общее хозяйство не дает, а только требует, чтобы ему стейки из семги подавали — это как называется? Это семья по-вашему?
Соседки переглянулись, на их лицах отразилось явное замешательство. Они явно не ожидали от всегда тихой и уступчивой Лидочки такого отпора.
— Ну… мы же не знали… — забормотала Тамара Ивановна, пряча глаза. — Паша говорил…
— Паша много чего говорит, чтобы на моей шее поудобнее устроиться, — отрезала я. — Моя квартира принадлежит мне по закону. И я больше не намерена содержать в ней взрослого, трудоспособного мужчину, который меня не уважает. Всего доброго, женщины.
Я прошла мимо них с гордо поднятой головой. Сплетни больше не имели надо мной власти. Я поняла, что правда на моей стороне, и этого было достаточно.
В среду вечером я, как и обещала, пошла в парк на скандинавскую ходьбу. Я надела удобный спортивный костюм, накрасила губы той самой брусничной помадой и поспешила к озеру.
Семен уже ждал меня у входа в парк. Когда он увидел меня, его лицо озарилось такой искренней, теплой улыбкой, что у меня внутри все запело.
— Лидочка! Вы пришли! Как я рад! — он сделал шаг навстречу, протягивая мне новенькие, блестящие палки для ходьбы. — Вот, это для вас. Я отрегулировал их под ваш рост. Давайте примерим.
Он бережно закрепил темляки на моих запястьях, его пальцы на секунду задержались на моей руке, и я почувствовала приятное, будоражащее тепло. Занятие прошло просто великолепно. Мы ходили по тенистым аллеям, Семен терпеливо исправлял мои ошибки, подбадривал, шутил. Остальные участники группы приняли меня очень тепло. После тренировки мы всей компанией устроились на веранде летнего кафе в парке, пили травяной чай и обсуждали предстоящую поездку в ландшафтный парк, запланированную на выходные.
— Лидочка, вы ведь поедете с нами? — спросил Семен, придвигаясь поближе и глядя на меня своими невероятными серыми глазами. — Там будет потрясающая экскурсия, а потом пикник на поляне. Я сам приготовлю свой фирменный плов на костре.
— Я бы очень хотела, Семен… — начала я, но договорить не успела.
Вдруг на веранду кафе, тяжело дыша и гремя шагами, ворвался Павел. Он был в своей грязной рабочей куртке, из-под которой виднелась засаленная майка. Лицо его было багровым от гнева и, судя по всему, выпитого алкоголя. Он явно выслеживал меня.
— Вот ты где, тварь неблагодарная! — заорал он на всю веранду, привлекая внимание десятков отдыхающих. — Танцульки закончились, теперь с палками тут скачешь? А дома муж голодный, в квартире шаром покати! Лида, быстро встала и пошла домой! Живо, я сказал! Кому говорю!
Он подлетел к нашему столику, бесцеремонно схватил меня за рукав куртки и попытался силой вытащить из-за стола.
Все замерли в шоке. Женщины испуганно вскрикнули, мужчины начали подниматься со своих мест. Мне стало так невыносимо стыдно, так грязно от этого публичного унижения, что слезы сами брызнули из глаз. Я попыталась вырвать руку, но Павел держал крепко, его пальцы больно впивались в мое предплечье.
Семен резко поднялся, перехватил руку Павла чуть выше запястья и с такой силой сжал ее, что Павел от неожиданности охнул и разжал пальцы, отпуская мою куртку.
— Ты кто такой вообще, дед столетний? — взвился Павел, пытаясь вырвать свою руку, но Семен держал его мертвой хваткой, несмотря на разницу в комплекции. — Это моя баба! Мы вместе живем! Она обязана дома сидеть, а не с хахалями по паркам шататься!
— Во-первых, я вам не дед, — ледяным, вибрирующим от гнева голосом произнес Семен. — Во-вторых, Лидия Васильевна — свободная женщина, которая вам ничего не обязана. А в-третьих, если вы сейчас же не уберетесь отсюда, я вызову полицию и оформлю на вас заявление за нападение и хулиганство. И поверь мне, приятель, я доведу это дело до конца.
Павел перевел бешеный, налитый кровью взгляд с Семена на меня. Он надеялся увидеть во мне привычный страх, покорность, готовность бежать за ним, лишь бы прекратить этот позор перед чужими людьми. Он привык побеждать меня именно через мое стремление «сохранить лицо».
Но в этот момент во мне словно что-то переродилось. Я посмотрела на этого грязного, опустившегося, злобного человека, который три года пил мою кровь, пользуясь моей добротой. Посмотрела на Семена — благородного, сильного, готового защищать меня до конца. И весь мой страх исчез, оставив только звенящую, кристальную решимость.
Я сделала шаг вперед, мягко положила руку на плечо Семена, давая понять, что справлюсь сама, и посмотрела Павлу прямо в глаза.
— Я никуда с тобой не пойду, Паша, — сказала я громко и отчетливо, так, чтобы слышала вся веранда. — Больше никогда в жизни ты не посмеешь поднять на меня голос или прикоснуться ко мне. Иди в мою квартиру, собирай свои вещи. Чтобы через два часа тебя там не было. Ключи оставишь в почтовом ящике. Если я вернусь и застану тебя дома, я вызову полицию и заявлю, что посторонний человек незаконно проник в мое жилище и удерживает его. Документы на квартиру у меня с собой в сумочке. Ты меня понял?
Павел вытаращил глаза. Его багровое лицо вдруг начало бледнеть, спесь и агрессия начали стремительно испаряться, уступая место трусливому замешательству. Он понял, что я не шучу. Что той мягкой, удобной Лидочки, которой можно было манипулировать как угодно, больше не существует.
— Лида… ты чего? — забормотал он, делая шаг назад и теряя былую уверенность. — Ты с ума сошла из-за этих ходоков своих? Какая полиция? Мы же три года… Я же тебе краны чинил…
— Твое время вышло, Паша, — отрезала я. — Два часа. Время пошло.
Кто-то на веранде тихонько захлопал в ладоши, его поддержали другие. Павел затравленно огляделся по сторонам, понял, что полностью проиграл эту битву, злобно сплюнул на деревянный пол веранды и, громко топая, почти побежал прочь из парка.
Я опустилась на стул, чувствуя, как у меня мелко дрожат колени. Семен тут же присел рядом, взял мою холодную ладонь в свои теплые руки и тихо спросил:
— Лидочка, вы как? Извините, что так получилось… Мне нужно было вмешаться раньше.
— Нет, Семен, все правильно, — я посмотрела на него сквозь слезы, но на моем лице уже сияла счастливая улыбка. — Это лучшее, что могло случиться. Он наконец-то понял, что я больше не его клетка. Спасибо вам огромное.
— Я провожу вас домой, — твердо сказал Семен. — Побуду с вами, пока он собирает вещи, чтобы этот негодяй ничего больше не выкинул.
Мы вернулись к моему дому через два часа. Семен ждал меня у подъезда, а я поднялась в квартиру. Дверь была заперта. Я открыла ее своим ключом и вошла внутрь. На кухонном столе лежала связка ключей и грязный клочок бумаги, на котором кривым почерком Павла было написано:
“Ты еще пожалеешь, Лидка. Приползешь на коленях, да поздно будет. Кому ты нужна, старуха, без меня. Сгниешь в своей двушке одна”.
Я прочитала эти строчки, и они не вызвали во мне ничего, кроме легкой, жалостливой улыбки. Какая же я была глупая, что столько лет верила в этот бред. Что позволяла внушать себе, будто моя жизнь закончена и моя единственная роль — быть удобной тенью при стареющем домашнем тиране.
Я порвала записку на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро. Посмотрела вокруг — в квартире было пусто, тихо, но теперь это была не та душная, гнетущая тишина, в которой прятался недовольный сожитель. Это была моя тишина — чистая, спокойная, полная умиротворения и свободы.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Достала из сумочки свою любимую брусничную помаду. Аккуратно, не спеша накрасила губы. Отражение в зеркале улыбнулось мне — красивая, уверенная в себе женщина, у которой впереди еще много счастливых, ярких лет.
Я вышла на балкон и крикнула Семену, который терпеливо ждал меня внизу на лавочке:
— Семен! Все хорошо, он ушел! Поднимайтесь, я заварю нам самый вкусный чай!
Он помахал мне рукой и быстро пошел к подъезду. А я смотрела на весеннее небо, усыпанное первыми звездами, и понимала: моя поздняя свобода только начинается, и я не собираюсь упускать ни одной ее минуты.
А как вы считаете, правильно ли поступила Лидия, выставив сожителя после стольких лет совместной жизни, или ей стоило попытаться сохранить отношения и найти компромисс?
