Сын требовал, чтобы я уволилась с работы и сидела с внуками бесплатно
Ключ в замочной скважине повернулся с привычным мягким щелчком. Я прикрыла за собой тяжелую входную дверь, с облегчением вдыхая знакомый домашний запах — сухой лаванды, старых книг и мятного чая. Плечи оттягивала тяжелая сумка, в которой лежал свежий номер литературного журнала и пакет с фермерским творогом. В свои пятьдесят девять лет я ценила эти тихие вечера после смены в библиотеке больше любого праздника. Пятнадцать лет я отдала нашему районному книжному фонду, знала каждого читателя по имени и искренне любила свою тихую, упорядоченную жизнь.
Я стянула теплые ботинки, повесила на вешалку свое любимое ярко-красное пальто и вдруг замерла. Из кухни доносились странные звуки: шорох пластиковых пакетов, негромкий стук чашек и настойчивый, хозяйский кашель. Сердце тревожно екнуло. Неужели воры? Но замок был цел, да и грабители вряд ли стали бы греметь посудой.
На цыпочках я прошла по короткому коридору и заглянула на кухню. Мой тридцатидвухлетний сын Паша, вальяжно расположившись на моем любимом стуле у окна, вовсю хозяйничал. На небольшом обеденном столе, покрытом светлой клеенкой, высилась гора вещей. Разноцветные детские комбинезоны, пачки подгузников, пластиковые бутылочки и погремушки заняли все свободное пространство, бесцеремонно потеснив мою любимую фарфоровую сахарницу.
— Паша? — удивленно выдохнула я, роняя сумку на тумбочку. — Что происходит? Почему ты не предупредил, что приедешь? И откуда все это?
Павел даже не вздрогнул. Он лениво повернул голову, окинул меня оценивающим взглядом и, прихлебывая из моей чашки остывший чай, произнес:
— О, мам, привет. Наконец-то ты пришла. А я тут у тебя плацдарм готовлю. Раскладываю вещи первой необходимости. Со следующего понедельника переходим на новый режим.
— Какой еще режим? — я растерянно подошла к столу, машинально отодвигая в сторону крошечный трикотажный чепчик. — Чьи это вещи?
— Как чьи? Твоих внуков, Тёмика и Кирюши, — сын снисходительно улыбнулся, словно объяснял очевидные вещи глупому ребенку. — В общем, мам, расклад такой. Мы с Мариной все обсудили. Ей предложили очень хорошее место в маркетинговом агентстве, упускать такой шанс нельзя. Сама понимаешь, ипотека, кредит за машину. А пацанам всего по два года, в государственный сад их еще год не возьмут. Частный садик стоит как крыло от самолета, а няню нанимать — вообще без штанов останешься.
Я молча слушала его, чувствуя, как внутри начинает разрастаться холодное предчувствие. Паша говорил быстро, уверенно, не допуская даже мысли о возражениях.
— Поэтому мы приняли единственно верное решение, — продолжал сын, любовно поглаживая пачку подгузников. — С понедельника ты увольняешься из своей библиотеки. Завтра же пойдешь и напишешь заявление. Будешь сидеть с близнецами. Пять дней в неделю, с восьми утра до семи вечера. Мы их будем привозить к тебе, а вечером забирать. Ну, иногда, может, придется у нас заночевать, если мы на работе задержимся.
Я стояла у кухонного гарнитура, чувствуя, как немеют пальцы. Мне показалось, что я ослышалась. Пятнадцать лет любимой работы. Мой коллектив, мои лекции для пенсионеров, читательский клуб, который я собирала по крупицам…
— Паша… — тихо сказала я, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. — Но я не могу уволиться. Мне до пенсии полноценной еще работать и работать, да и копеечная прибавка к ней, которую я сейчас получаю, для меня очень важна. Но главное — я люблю свою работу. Это моя жизнь.
Сын резко поставил чашку на стол. Чай выплеснулся на чистую клеенку. На его лице появилось выражение раздражения, смешанного с презрением.
— Твоя работа за копейки никому не нужна, а нам няня дорого обходится, — заявил сын, повышая голос. — Ты получаешь там сущие гроши, мам! Смешно сказать — двадцать тысяч рублей! Да у Марины один рабочий день будет больше стоить. Зачем тебе эта богадельня? Бумажки с места на место перекладывать? Ты о семье подумала?
— Я думаю о семье, Паша, — я присела на край табуретки, чувствуя, как дрожат колени. — Но моя работа — это не просто бумажки. Это моя связь с миром. После смерти твоего отца именно эта библиотека спасла меня от одиночества и депрессии. Я там нужна. Люди приходят ко мне за советом, за общением. И деньги, пусть и небольшие, дают мне независимость. Я могу купить себе лекарства, побаловать себя чем-то, не прося у тебя.
— Независимость? — Павел зло усмехнулся. — От кого независимость? От собственного сына? Мама, не смеши меня. Мы тут выживаем, копейки считаем, а ты о каком-то духовном общении рассуждаешь. Это эгоизм чистой воды! Марина из кожи вон лезет, чтобы карьеру построить, а родная бабушка не хочет с внуками посидеть!
— Я согласна помогать, — поспешила добавить я, протягивая к нему руку. — Я могу брать мальчиков на выходные. Могу приезжать пару раз в неделю после работы, если вам нужно куда-то сходить. Но бросить все и стать бесплатной круглосуточной няней вопреки своей воле… Паша, это несправедливо.
— Нам не нужна помощь по выходным! — отрезал сын, вставая со стула и начиная нервно ходить по маленькой кухне. — Нам нужна полноценная няня на рабочую неделю. Бесплатная няня. Потому что платить чужой тетке сорок тысяч в месяц у нас нет никакой возможности. Если ты откажешься, мы просто погрязнем в долгах. Неужели тебе наплевать на собственного сына и внуков?
— Паша, но почему вы решаете это за моей спиной? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает горькая обида. — Почему ты приходишь в мой дом и ставишь меня перед фактом? Это моя жизнь, моя свобода.
— Твоя свобода? — Павел остановился и посмотрел на меня холодным, чужим взглядом. — Понятно. Значит, книги тебе дороже родной крови. Хорошо, мама. Но учти: если ты сейчас упрешься и не поможешь нам, то и мы сделаем свои выводы. Не обижайся потом, если мы вообще перестанем привозить к тебе Тёмика и Кирюшу. Раз тебе так важна твоя независимость — живи одна. Общайся со своими читателями, а про внуков забудь. Мы найдем выход, но для тебя двери нашего дома будут закрыты.
Каждое его слово звенело в воздухе, как удар бича. Я смотрела на него и не узнавала. Неужели это тот самый мальчик, которого я растила одна, отказывая себе во всем после того, как в автокатастрофе погиб мой муж, его отец? Я не спала ночами, когда он болел, тянула его учебу в институте на две ставки в библиотеке, отдала ему нашу старую дачу, чтобы они с Мариной могли внести первый взнос за ипотеку. И теперь он стоит здесь, на моей кухне, и шантажирует меня детьми.
— Иди домой, Паша, — тихо, но твердо сказала я. — Мне нужно подумать.
— Думай быстрее, — бросил сын, направляясь к выходу. — В понедельник Марина выходит на работу. Вещи я оставляю здесь. Надеюсь, у тебя проснется здравый смысл.
Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Я осталась сидеть на кухне среди горы детских вещей. На душе было пусто и невыносимо горько. Я закрыла лицо руками и впервые за долгое время тихо заплакала.
На следующий день в библиотеке все валилось у меня из рук. Я умудрилась перепутать карточки в каталоге, дважды забыла выдать книги постоянным читателям и в конце концов просто замерла у окна, бессмысленно глядя на опадающие желтые листья.
Моя давняя коллега и близкая подруга, шестидесятиоднолетняя Вера Андреевна, сразу заметила мое состояние. Она подошла ко мне, положила руку на плечо и тихонько потянула в сторону подсобного помещения.
— Людочка, на тебе лица нет, — сказала она, наливая в чашки крепкий чай с лимоном. — Что стряслось? Опять с давлением проблемы?
Я не выдержала и выложила ей все. Рассказала про визит Павла, про гору вещей на кухне, про ультиматум и угрозу лишить меня общения с внуками. Вера Андреевна слушала молча, лишь изредка хмуря седые брови и качая головой.
— Ох, Люда, Людочка… — вздохнула она, когда я закончила свой невеселый рассказ. — Как же это все знакомо. Моя золовка так же попалась на эту удочку. Сын с невесткой слезно умоляли: «Помоги, увольняйся, мы без тебя пропадем». Она уволилась. И что в итоге? Первые полгода они еще как-то изображали благодарность, а потом сели на шею и поехали. Стала она у них и няней, и кухаркой, и уборщицей. Слова против сказать не смела — сразу шантажировали тем, что внуков заберут. А когда дети подросли и в школу пошли, золовка оказалась не нужна. Ни работы, ни пенсии нормальной, ни здоровья. Отношения испортились окончательно.
— Но ведь они действительно в трудном положении, Верочка, — попыталась я оправдать сына. — Ипотека, кредиты… Марина так долго искала эту работу.
— А у кого сейчас легкое положение? — Вера Андреевна строго посмотрела на меня. — Паша твой взрослый тридцатидвухлетний мужчина. У него своя семья, и он должен решать свои проблемы сам, а не за счет твоей жизни. Кстати, а долг-то он тебе вернул? Ты ведь рассказывала, что в прошлом году отдала ему все свои накопления на ремонт машины.
Я опустила глаза. Действительно, год назад Павел попал в небольшое ДТП. Страховка не покрыла все расходы, и он прибежал ко мне со слезами на глазах. Я отдала ему пятьдесят тысяч рублей — все, что удалось отложить за несколько лет. Сын клялся, что вернет с первой же премии, но с тех пор прошел год, а тема возврата долга стыдливо обходилась стороной.
— Нет, не вернул, — тихо призналась я. — Говорит, сейчас не до этого.
— Вот видишь! — Вера Андреевна победно подняла палец. — Деньги взять не постеснялся, а теперь еще и работу твою копеечной называет. Не смей увольняться, Люда. Если ты сейчас прогнешься, ты потеряешь себя. А уважения от сына ты этим все равно не добьешься. Люди не ценят то, что достается им бесплатно.
Слова подруги заставили меня задуматься. Всю следующую неделю я жила как в тумане. Конфликт обострялся с каждым днем. Паша и Марина устроили мне настоящую телефонную осаду. Невестка звонила по вечерам и плачущим голосом вещала в трубку:
— Людмила Васильевна, ну как вы не понимаете? Это же мой единственный шанс вырваться из декретного болота! Вы ведь тоже женщина, должны меня понять. Неужели вам трудно побыть с родными внуками? Они ведь так вас любят. Тёмик вчера пальчиком на ваше фото показывал…
Когда я пыталась мягко объяснить, что готова помогать по выходным и частично по вечерам, Марина тут же меняла тон на холодный и обиженный:
— Понятно. Сытый голодного не разумеет. Значит, будем нанимать чужую женщину и отдавать ей последнее. Но учтите, тогда у нас не будет денег на дорогу к вам. Да и времени тоже.
Павел действовал еще жестче. Он присылал мне гневные сообщения в мессенджерах, которые я перечитывала со слезами на глазах.
«Мама, завтра крайний срок для твоего заявления. Если не напишешь, мы нанимаем няню на последние деньги, но к внукам тебя больше близко не подпустим. Раз ты выбираешь свои пыльные фолианты вместо семьи».
Я смотрела на экран телефона, чувствуя, как внутри закипает незнакомое мне ранее чувство — праведный, горячий гнев. Мой собственный сын обращался со мной как с нерадивым сотрудником, который не хочет выполнять свои обязанности. Во мне видели не мать, не личность, а бесплатный ресурс, который можно использовать по своему усмотрению.
Я не написала заявление об увольнении. Более того, я твердо решила, что не позволю растоптать свою жизнь.
Развязка наступила стремительно, заняв всего три дня.
В понедельник утром, в тот самый день, когда Марина должна была выйти на новую работу, я проснулась в семь часов. На улице накрапывал унылый осенний дождь. Я не спеша сварила себе кофе, сделала бутерброд и начала собираться. Моя смена в библиотеке начиналась в девять, а в десять у нас было запланировано важное мероприятие — открытие недели детской книги, к которому я готовилась целый месяц.
В семь часов тридцать минут раздался звонок в дверь. Не просто звонок — кто-то настойчиво и непрерывно жал на кнопку, словно в доме начался пожар.
Я открыла дверь. На пороге стоял Павел. В руках он держал заспанных двухлетних близнецов, закутанных в теплые комбинезоны. Мальчики капризничали и терли кулачками глаза. У ног Паши стояли две огромные спортивные сумки, набитые вещами.
— Забирай, — выдохнул сын, тяжело дыша. — Марина уже уехала, боится опоздать в первый день. У меня через час важная летучка на другом конце города. Вот каша в термосе, вот подгузники, тут запасная одежда. Вечером в семь буду.
Он попытался протиснуться мимо меня в коридор, чтобы опустить детей на пол.
— Паша, остановись, — я перегородила ему дорогу, упираясь рукой в косяк. — Я же говорила тебе две недели назад, и всю прошлую неделю повторяла: я сегодня работаю. У меня мероприятие. Я не могу остаться дома.
— Мама, хватит строить из себя недотрогу! — зло прикрикнул сын, лицо его покраснело от гнева. — Твои капризы закончились! Тебе трудно один день отпроситься? Семья в критической ситуации, а ты в позу встаешь! Всё, мне некогда спорить!
Он буквально впихнул мне в руки растерянного Тёмика, опустил Кирюшу на коврик в прихожей, бросил сумки и, не оборачиваясь, бросился вниз по лестнице.
— Паша! Вернись! — крикнула я ему вслед, но ответом мне был лишь громкий хлопок закрывающейся входной двери в подъезде.
Я осталась стоять в коридоре. Тёмик на моих руках громко расплакался, напуганный криком отца. Кирюша, сидевший на полу, подхватил плач брата. Из открытого окна на лестничной клетке тянуло сыростью и холодом.
На секунду меня охватила паника. Сердце бешено заколотилось, к глазам подступили слезы. Мне хотелось броситься вслед за сыном, умолять его вернуться, или просто сесть на пол вместе с внуками и разрыдаться от бессилия. Но пятнадцать лет работы с людьми научили меня держать себя в руках в стрессовых ситуациях.
Я глубоко вдохнула, закрыла входную дверь и заперла ее на замок. Отнесла плачущих мальчиков в комнату, усадила на диван и дала им по сушке. Мальчишки немного притихли, удивленно глядя на меня заплаканными глазами.
Я посмотрела на часы. Было без двадцати восемь. До моей смены оставалось чуть больше часа. И тут в моей голове созрел план. Дерзкий, неожиданный, но единственный правильный.
Я достала свой мобильный телефон и набрала номер, который еще неделю назад дала мне Вера Андреевна. Это был телефон сертифицированного агентства по подбору домашнего персонала, где работала ее хорошая знакомая.
— Здравствуйте, — быстро заговорила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. — Мне срочно, прямо сейчас, нужна профессиональная няня на весь сегодняшний день. Для двух двухлетних мальчиков-близнецов. Да, экстренный вызов. Я готова оплатить по тройному тарифу за срочность.
Менеджер на том конце провода сначала замялась, но услышав про готовность платить, оживилась. Уже через пять минут мне перезвонили и сообщили, что ко мне готова выехать Ирина — опытная няня с педагогическим образованием, которая живет буквально в трех кварталах от меня.
— Стоимость экстренного вызова на десять часов работы составит шесть тысяч рублей, — предупредила менеджер. — Оплата наличными или переводом на карту сразу по прибытии няни.
— Отлично, я согласна. Жду ее, — ответила я.
Шесть тысяч рублей. Для меня это были огромные деньги — почти треть моей скромной библиотечной зарплаты. Но в этот момент я думала не о деньгах. Я думала о том, что покупаю свою свободу и право оставаться человеком, а не бесплатным придатком к чужой семье.
Ирина приехала ровно в восемь часов тридцать минут. Это была приятная, спокойная женщина средних лет с мягким голосом и очень умными глазами. Она сразу разулась, вымыла руки и подошла к притихшим близнецам. Буквально за пару минут она нашла к ним подход, достав из своей сумочки забавные деревянные фигурки животных.
Я быстро перевела Ирине шесть тысяч рублей со своей карты, показала, где лежат продукты, смесь и чистые подгузники, и пошла одеваться.
Я надела свое любимое ярко-красное пальто, повязала на шею пестрый шарф и взяла сумку. Перед самым выходом я на секунду задержалась у двери.
В теплой, залитой мягким утренним светом комнате Ирина сидела на ковре. Мальчишки увлеченно строили вместе с ней высокую башню из кубиков, весело лепеча на своем детском языке. В квартире царили покой и безопасность. Я посмотрела на эту мирную картину, улыбнулась, помахала Ирине рукой и тихо прикрыла за собой дверь.
На работу я шла летящей походкой, несмотря на дождь и слякоть под ногами. Я чувствовала невероятный прилив сил и гордости за себя. Я не сдалась. Я нашла выход.
День в библиотеке прошел великолепно. Мероприятие имело огромный успех: пришло много детей, они с удовольствием участвовали в викторине, а директор библиотеки при всех поблагодарила меня за отличную организацию и вручила букет моих любимых осенних астр. Я улыбалась, общалась с коллегами и чувствовала себя живой, нужной и счастливой.
Но я знала, что вечером меня ждет самый главный и самый трудный разговор.
Я вернулась домой ровно в шесть часов вечера. Ирина встретила меня улыбкой. Мальчики были накормлены, умыты и спокойно играли в манеже. Ирина подробно отчиталась о том, как прошел день, похвалила ребят за хороший аппетит и начала собираться.
Я искренне поблагодарила ее, и мы попрощались. Перед уходом Ирина оставила мне официальный договор-квитанцию от агентства с синей печатью, подтверждающую оплату услуг няни в размере шести тысяч рублей.
Я положила этот листок на кухонный стол, прямо на чистую клеенку, рядом со своей любимой сахарницей. Налила себе чай и села ждать сына.
В шесть часов сорок пять минут в прихожей заскрежетал замок. Дверь открылась, и в квартиру вошел Павел. На его лице блуждала победоносная, слегка снисходительная улыбка. Он явно ожидал увидеть меня изможденной, уставшей, с растрепанными волосами, в грязном фартуке, готовую на коленях умолять его забрать детей и согласную написать любое заявление об увольнении.
— Ну что, бабуля? — громко крикнул он с порога, проходя на кухню. — Жива еще? Поняла теперь, каково оно — с двумя пацанами целый день крутиться? Заявление-то на увольнение подготовила? Завтра отнесешь?
Я молча сделала глоток чая и посмотрела на него. На моем лице не было ни капли усталости. Я была аккуратно причесана, на мне было чистое домашнее платье, а на плите тихонько посвистывал чайник.
— Нет, Паша, — спокойно и ровно ответила я. — Не подготовила. И увольняться я не собираюсь. Мое заявление останется в отделе кадров библиотеки.
Сын осекся. Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись недоумением.
— В смысле? — нахмурился он, оглядывая стерильно чистую кухню. — А с кем пацаны сидели? Ты их что, соседке бабе Маше подсунула? Или в библиотеку с собой потащила?
— Зачем же бабе Маше? — я указала пальцем на белый листок с синей печатью, лежащий на столе. — Посмотри сам.
Павел сделал шаг вперед, взял бумагу и начал читать. По мере того как его глаза скользили по строчкам, его лицо бледнело, а затем заливалось краской ярости.
— Агентство «Заботливая няня»… — прочитал он вслух сдавленным голосом. — Услуга «Экстренный вызов»… Шесть тысяч рублей?! Мама, ты что, с ума сошла?! Откуда у тебя такие деньги? И вообще, мы же тебе русским языком сказали: у нас нет денег на няню! Мы поэтому к тебе детей и привезли!
— У вас нет, а у меня есть, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Точнее, Пашенька, это не мои деньги. Это твои деньги.
— Какие еще мои деньги? — выкрикнул сын, комкая квитанцию в кулаке. — Я тебе ничего не давал!
— Правильно, не давал. Но ты забыл, что ровно год назад ты взял у меня взаймы пятьдесят тысяч рублей на ремонт своей машины. Ты обещал вернуть их с первой же премии, но почему-то за двенадцать месяцев у тебя так и не нашлось возможности отдать долг матери. Зато нашлись деньги на покупку нового дорогого смартфона для Марины и на поездку в загородный отель на выходные.
Павел открыл рот, чтобы что-то сказать, но я жестом остановила его.
— Так вот, сынок, — продолжала я тем же ровным, ледяным тоном. — Я решила облегчить тебе задачу по возврату долга. Сегодня ты выплатил мне первые шесть тысяч рублей. Твой долг передо мной теперь составляет сорок четыре тысячи рублей. Квитанция об оплате няни — это подтверждение твоего платежа.
— Да как ты смеешь?! — закричал Павел, ударив кулаком по столу. — Это вымогательство! Это грабеж! Мы твоя семья! Ты должна помогать нам бесплатно, потому что ты мать! Ты обязана!
— Я обязана была вырастить тебя, дать тебе образование и помочь встать на ноги, — твердо ответила я, поднимаясь со стула. — Я это сделала. Я вырастила тебя одна, Паша. Без чьей-либо помощи. А теперь ты взрослый тридцатидвухлетний мужчина, у которого есть своя жена и свои дети. И обеспечивать твою семью за счет своего здоровья, своей любимой работы и своей пенсии я больше не буду.
— Ты эгоистка! — почти визжал сын, брызгая слюной. — Думаешь только о себе! Да Марина права была, когда говорила, что тебе на нас плевать! Мы тебе больше детей не привезем! Ты их вообще никогда больше не увидишь!
— Это твой выбор, Паша, — спокойно ответила я, хотя внутри все сжималось от боли при мысли о разлуке с внуками. Но я понимала: если сейчас дать слабину, этот ад будет продолжаться вечно. — Если ты решишь лишить меня общения с Тёмиком и Кирюшей из-за своей жадности и упрямства — пусть это останется на твоей совести. Но запомни одну вещь.
Я подошла к нему вплотную и посмотрела ему прямо в глаза. Павел невольно сделал шаг назад, удивленный моей решимостью.
— Если ты еще хоть один раз привезешь детей и оставишь их у моей двери без моего предварительного согласия, я точно так же вызову няню из агентства. И оплачу ее услуги из остатка твоего долга. А когда эти сорок четыре тысячи закончатся, я просто вызову полицию и органы опеки и оформлю заявление о том, что неизвестные лица подкинули мне под дверь маленьких детей и скрылись в неизвестном направлении. Ты меня хорошо услышал, сын?
Павел смотрел на меня круглыми от шока глазами. Он впервые в жизни видел меня такой — непреклонной, сильной, защищающей свои границы со спокойным достоинством. Все его привычные манипуляции, угрозы и крики разбились о мою твердость, как волны о скалу.
Он тяжело задышал, швырнул скомканную квитанцию на пол и резко отвернулся.
— Собирай детей, — глухо бросил он через плечо. — Мы уезжаем.
Я молча помогла ему одеть плачущих, сонных близнецов. Паша действовал нервно, дергал молнии на комбинезонах, избегая встречаться со мной взглядом. Он подхватил сумки, взял мальчиков за руки и пошел к выходу.
У самой двери он остановился, на секунду обернулся и зло выплюнул:
— Не звони нам больше. У тебя нет сына.
— Я всегда люблю тебя, Паша, — тихо ответила я. — Но использовать себя я больше не позволю.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина.
Я вернулась на кухню, подняла с пола скомканный листок квитанции, аккуратно расправила его и положила в ящик стола. Мои руки слегка дрожали, но на душе было удивительно легко и чисто. Я понимала, что сделала то, что должна была сделать очень давно.
Прошло три дня.
Все эти три дня я жила в напряженном ожидании. Телефоны молчали. Ни звонков от сына, ни язвительных сообщений от Марины. Я ходила на любимую работу, общалась с читателями, но по вечерам, возвращаясь в пустую квартиру, все же испытывала легкую грусть.
Но на четвертый день, поздно вечером, мой телефон зазвонил. На экране высветилось имя сына. Я сделала глубокий вдох, успокаивая бьющееся сердце, и ответила на вызов.
— Да, Паша, я слушаю.
В трубке несколько секунд царило молчание. Я слышала его тяжелое дыхание. Наконец, сын заговорил. Его голос звучал совсем не так, как три дня назад. В нем не было прежней спеси и злости — он казался уставшим, растерянным и каким-то притихшим.
— Мам… привет, — тихо сказал он. — В общем… мы тут с Мариной подумали. Извини, в общем, что я так погорячился тогда. И наорал на тебя.
Я промолчала, давая ему возможность продолжить.
— Мы… мы нашли выход, — нехотя продолжил Павел. — Договорились с частным домашним детским садом на нашей улице. Там небольшая группа, всего пять человек. Нам сделали скидку, так как у нас близнецы. Марина будет работать, моей зарплаты и ее новой ставки как раз хватит, чтобы оплачивать сад и ипотеку. Будет туго, конечно, но… мы справимся.
— Я очень рада, Паша, что вы нашли разумное решение, — искренне сказала я, чувствуя, как с души спадает огромный, тяжелый камень. — Вы приняли взрослое и ответственное решение.
— Да… — сын замялся, подбирая слова. — Слушай, мам. А ты… ты не откажешься брать мальчиков на выходные? Ну, хотя бы иногда. В субботу, например, на полдня? Мы бы с Мариной хоть в магазин спокойно съездили, да и пацаны по тебе скучают. Тёмик сегодня опять твою фотографию в серванте искал.
Я улыбнулась, глядя на букет астр, стоящий в вазе на столе.
— Конечно, сынок, — мягко ответила я. — Я с огромным удовольствием побуду с внуками в субботу. Привози их к двенадцати часам. Я как раз испеку их любимые блинчики с яблоками. И мы отлично проведем время.
— Спасибо, мам, — тихо сказал Паша. — Тогда… до субботы?
— До субботы, дорогой.
Я положила телефон на стол и подошла к окну. В темном небе зажигались первые вечерние звезды. Дождь закончился, и на асфальте блестели чистые лужи, отражая свет уличных фонарей.
Я знала, что впереди у нас еще долгий путь восстановления нормальных отношений. Возможно, Марина еще долго будет обижаться и поджимать губы при встрече. Но главное было сделано: я отстояла свое право на собственную жизнь, свою любимую работу и свое человеческое достоинство. И, как оказалось, именно это помогло моему сыну наконец-то повзрослеть и начать уважать свою мать.
А как вы считаете, должна ли была Людмила уступить сыну ради сохранения мира в семье, или она поступила абсолютно справедливо?
