Свекровь 5 лет «умирала от рака», пока невестка не встретила её в Сочи
— Кирилл, я больше не могу. У меня руки дрожат от кофе и недосыпа, — я бросила сумку на пол в прихожей и просто сползла по стенке. — Сегодня в клинике задержали зарплату, а мне ещё кредит за «Гливек» гасить завтра.
— Поля, ты что, начинаешь? — Кирилл даже не вышел из кухни, его голос звучал глухо и раздраженно. — Ты же знаешь, матери стало хуже. Вчера врач звонил, сказал, что показатели крови критические. Если сейчас не закупим вторую партию немецких ампул, всё. Пять лет борьбы коту под хвост.
— Пять лет, Кирилл… Пять лет мы не были в отпуске. Пять лет я хожу в одних и тех же ботинках. У меня зубы крошатся, потому что на стоматолога денег нет, всё уходит твоему «онкологу-посреднику».
Муж наконец показался в дверях. Вид у него был праведный и обиженный. Он вытирал руки кухонным полотенцем и смотрел на меня так, будто я предложила придушить его мать подушкой.
— Ты считаешь копейки, когда речь идет о жизни человека? — тихо спросил он. — О жизни моей мамы, которая тебя приняла как родную? Помнишь, как она на свадьбу нам сервиз подарила? Свою единственную ценность?
— Сервиз, Кирилл? — я горько усмехнулась. — Я за пять лет выплатила три миллиона кредитов. Я работаю на полторы ставки в лаборатории и еще по ночам отчеты пишу. Мы детей не заводим, потому что кормить их не на что! А ты мне про сервиз?
— Полина, не нагнетай. Я тоже работаю. Все мои бонусы уходят врачам. Ты думаешь, мне легко видеть, как она угасает?
— Где она угасает, Кирилл? Почему она никогда не разрешает мне приехать в хоспис или в ту частную клинику? Почему ты всегда возишь лекарства сам?
— Потому что она не хочет, чтобы ты видела её такой! — сорвался на крик муж. — Облысевшей, изможденной, слабой! Она женщина, она хочет остаться в твоей памяти здоровой. Ты такая эгоистка, Поля. Тебе жалко денег на мать мужа.
Я закрыла лицо руками. Мне стало невыносимо стыдно. Действительно, что я за человек такой? Тамара Петровна ведь всегда была вежливой. А рак — это страшно. Это боль, это страх. И если есть хоть один шанс…
— Прости, — прошептала я. — Я просто очень устала. Поеду завтра в банк, попрошу рефинансирование. Или еще одну кредитку открою.
— Вот это другой разговор, — Кирилл подошел и неуклюже похлопал меня по плечу. — Ты сильная, Поля. Мы справимся. Мама молится за тебя каждый день. Говорит, что ты — ангел, посланный ей небом.
На следующий день на работе я едва не уронила пробирку. Моя подруга и коллега Марина отвела меня в сторонку, в лаборантскую.
— Полька, на тебе лица нет. Ты серая вся. Опять свекровь?
— Маришка, там совсем плохо. Метастазы, говорят, пошли. Кирилл говорит, нужно еще триста тысяч на новый курс. А у меня лимит исчерпан.
Марина долго смотрела на меня, помешивая чай одноразовой ложкой.
— Слушай, — вкрадчиво начала она. — А ты результаты гистологии видела? Или хоть одно заключение с печатью? Ты же сама медик, хоть и лаборант. Понимаешь же, что пять лет на четвёртой стадии с «агрессивной формой» без химиотерапии в стационаре не живут.
— Она на химии, Марин! Просто на дому, платно. Кирилл возит медсестру.
— На дому? Химию? — Марина хмыкнула. — Это бред. Ты же знаешь протоколы. Ладно, не мое дело. Но ты выглядишь так, будто сама скоро в соседнюю палату ляжешь. Слушай, тут конференция в Сочи намечается. Три дня. Отель оплачивает профсоюз. Поезжай, а? Хоть выспишься, море увидишь. Все равно билеты бесплатные.
— Какой Сочи, Марин? У меня долгов как шелков.
— Так бесплатно же! Скажи Кириллу, что это обязаловка от руководства. Если не поедешь — премию снимут. Он тебя сам на вокзал отвезет.
Вечером дома я так и сделала. Кирилл поначалу ворчал.
— В Сочи? А как же процедуры? Кто будет лекарства забирать у курьера?
— Кирилл, это всего три дня. Заберешь сам. К тому же, если мне выпишут премию, мы закроем долг за прошлый месяц. Это важно.
— Ладно, — милостиво разрешил он. — Езжай. Но только ради премии. И маме не говори, она расстроится, что ты развлекаешься, пока она… ну, ты поняла.
Сочи встретил меня жарким солнцем и запахом шашлыка. Конференция была скучной, и на второй день я решила прогуляться по набережной. Ноги сами вынесли меня к морю. Я купила мороженое — невиданная роскошь для моего бюджета — и присела на парапет.
И тут я увидела её.
Сначала я подумала, что у меня галлюцинации от переутомления. В десяти метрах от меня, на террасе яркого пляжного кафе под названием «Солнечный берег», танцевала женщина. На ней был ярко-бирюзовый купальник и летящая накидка в тон. Кожа — шоколадный загар. Волосы — пышная укладка, никакой лысины.
Это была Тамара Петровна. Моя «умирающая» свекровь.
Она не просто танцевала. Она кружилась в объятиях высокого, мускулистого мужчины лет тридцати пяти. Он прижимал её к себе, что-то шептал на ухо, а она заливисто хохотала, закинув голову.
— Эдик, ну перестань! — долетел до меня её звонкий, абсолютно здоровый голос. — Люди смотрят!
— Пусть смотрят, Томочка! Ты у меня королева этого пляжа. Давай еще по коктейлю? За наш новый гриль-бар!
— Давай, дорогой. Только надо Кириллу звякнуть, сказать, чтобы «на лекарства» еще подкинул. А то нам на вывеску не хватает.
Я застыла. Мороженое потекло по пальцам, но я не замечала. Сердце колотилось в горле. Я медленно достала телефон и включила камеру на зум. Сделала серию снимков. Потом видео.
Они целовались. По-настоящему. Страстно. Моя свекровь, которая пять лет назад «прощалась с жизнью», сейчас выглядела здоровее меня в десять раз.
Я не пошла к ним. Ноги стали ватными. Я спряталась за рекламный щит и начала наблюдать. Они просидели в кафе еще час. Обсуждали поставку мяса, зарплату официантов и какой-то «второй транш от невестки».
— Слушай, Тома, а эта твоя Полина… она не догадается? — спросил Эдуард, потягивая пиво.
— Ой, Эдик, не смеши! — Тамара Петровна махнула рукой. — Она блаженная. Верит всему, что Кирюша скажет. Он ей такую сказку про немецкие протоколы сочинил — я сама чуть не прослезилась. Она же в лаборатории своей сидит, мира не видит. Трудовая лошадь. Пусть пашет, нам еще террасу расширять надо.
— Кирилл молодец, — усмехнулся Эдуард. — Верный сын. Мать на первое место ставит.
— А то! Я его правильно воспитала. Сначала семья, потом бабы. Тем более такие скучные, как Поля.
Я вернулась в отель в состоянии полного транса. Всю ночь я просидела на полу в ванной, меня тошнило. Пять лет. Пять лет моей жизни выброшены в помойку. Все мои мечты о детях, о своей квартире, о нормальном отдыхе — всё это съели коктейли Тамары Петровны и бицепсы её Эдика.
Утром я позвонила в онкоцентр, где якобы наблюдалась свекровь. Представилась сотрудником страховой компании.
— Здравствуйте, мне нужно подтвердить статус пациента. Савельева Тамара Петровна, 1966 года рождения.
— Минутку, — ответил сухой голос в трубке. — Нет такой в нашей базе. Никогда не была. Ни в архиве, ни на амбулаторном учете.
— Может, в платной секции?
— Девушка, я смотрю общую базу по региону. Савельева у нас не числится.
Я положила трубку. Всё встало на свои места. Кирилл не был жертвой обмана. Он был соучастником. Мой муж, человек, с которым я делила постель и планы на будущее, методично обворовывал меня пять лет, скармливая байки о смерти его матери.
Я вернулась домой на день раньше. Дверь открыла своим ключом. В квартире пахло пиццей и пивом. Кирилл сидел на диване в наушниках, играл в приставку.
— О, Поля? Ты чего раньше? — он даже не обернулся. — Как конференция? Премию дали?
Я прошла в комнату и бросила на журнальный столик пачку распечатанных фотографий из Сочи.
— Вот твоя премия, Кирилл. Посмотри, какие сочные кадры. Тамара Петровна в бирюзовом очень эффектно смотрится.
Кирилл замер. Он медленно снял наушники и посмотрел на фото. Его лицо стало белым, потом пошло красными пятнами.
— Это… это не то, что ты думаешь, — выдавил он. — Это старые фото. До болезни.
— Вчерашние, Кирилл. На фоне кафе «Солнечный берег», которое открылось в этом сезоне. Я видела их, Кирилл. Я слышала их. Я знаю про Эдика. Я знаю про гриль-бар. И я знаю, что в онкоцентре о твоей матери никто не слышал.
Муж вскочил, пытаясь схватить меня за руки.
— Поля, послушай! Маме было очень плохо морально! Ей нужна была реабилитация! Климат Сочи… это была рекомендация врача! Просто не онколога, а… психотерапевта!
— Психотерапевт Эдик? — я сбросила его руки. — Который тратит мои деньги на вывеску для кафе? Ты пять лет лгал мне в лицо. Ты смотрел, как я падаю от усталости, как я беру кредиты, и продолжал тянуть из меня жилы. Как ты мог?
— А что я должен был делать?! — вдруг заорал он. — У мамы был шанс устроить жизнь! Она всю молодость на меня положила, тащила меня одна. Она заслужила это кафе, этот Сочи! А ты… ты молодая, ты еще заработаешь!
— Я заработаю? Кирилл, на мне три миллиона долгов! На мне! Не на тебе, не на маме!
— Мы бы отдали! — он начал метаться по комнате. — Кафе начнет приносить прибыль, и мы бы всё закрыли. Мама так и планировала. Она просто хотела встать на ноги.
— Встать на ноги за мой счет? — я засмеялась. Громко, истерично. — Знаешь, я ведь вчера еще сомневалась. Думала, может, тебя тоже обманули. Но ты сейчас всё подтвердил.
— И что ты сделаешь? — Кирилл прищурился, его голос стал холодным. — Разведешься? И останешься одна с этими кредитами. По закону они твои, ты их брала. А у меня ничего нет. Машина на маме, кафе на Эдике. Ты ничего не докажешь.
— Ошибаешься, — я достала диктофон. — Наша беседа записана. И вчерашний разговор Тамары Петровны с её любовником тоже. Это называется «мошенничество в особо крупном размере, совершенное группой лиц по предварительному сговору».
— Ты не посмеешь, — прошептал он.
— Я уже подала заявление онлайн, когда была в аэропорту. А сейчас я забираю свои вещи. И, Кирилл… передай маме, что бирюзовый ей не идет. Он её полнит.
Я собирала чемодан под его проклятия. Он то плакал, умоляя простить, то швырял в меня подушки, крича, что я разрушила их жизнь.
— Ты крыса! — орал он мне в спину, когда я выходила из подъезда. — Ты семью предала из-за каких-то бумажек! Мама тебя проклинала, и правильно делала!
Я не отвечала. Я шла к такси, и мне впервые за пять лет было легко дышать.
Прошло два месяца. Следствие идет полным ходом. Оказалось, что мой «святой» муж переводил деньги не врачам, а на личный счет Эдуарда. Суммы были огромные. Адвокат говорит, что у нас есть все шансы признать кредиты совместным долгом или даже переложить их на виновную сторону в рамках гражданского иска после приговора.
Тамару Петровну и Эдуарда задержали прямо в Сочи. Кафе арестовано. Оказалось, что Эдуард — профессиональный альфонс, который уже имел проблемы с законом, но свекровь была так влюблена, что втянула сына в этот криминальный сериал.
Вчера мне позвонила Марина.
— Слушай, Поль, тут Кирилл твой в соцсетях пост выложил. Жалуется на судьбу-злодейку, просит денег на адвоката «невинно осужденной матери». Скину тебе ссылку?
— Не надо, Марин, — ответила я, глядя на свое отражение в зеркале. — Мне некогда. Я на массаж записалась. И на стоматолога. Знаешь, оказывается, жизнь без «умирающих» родственников — это очень приятная штука.
Я повесила трубку и улыбнулась. На мне была новая ярко-красная блузка. Первая вещь за пять лет, которую я купила себе просто так, потому что захотелось. Впереди был развод, суды и долгая выплата долгов, но это была моя жизнь. Настоящая. Без вранья и фальшивых диагнозов.
А Тамаре Петровне я всё-таки отправила посылку в СИЗО. Там был тот самый сервиз, который она подарила нам на свадьбу. Пусть пьет чай из «единственной ценности». Ей там долго еще сидеть.
