Сосед подселил девушку в коммуналку и начал выживать Веру с кухни
Я нащупала ногами старые растоптанные тапочки и вздохнула. Сердце опять пошаливало, противно и мелко ныло под левой лопаткой, словно туда залез холодный сквозняк. Надо было дойти до кухни, взять из шкафчика капли. На часах было начало второго ночи. В коридоре стояла густая, непривычная для этого времени духота, пахнущая чужим приторным парфюмом с нотками дешевой ванили и сигаретным дымом.
Приближаясь к кухонной двери, я услышала громкий девичий смех, звяканье стекла и шипение открываемой бутылки. Сердце сжалось еще сильнее. Я толкнула тяжелую деревянную дверь и замерла на пороге, заслепленная ярким светом голой стоваттной лампочки.
За моим обеденным столом, на котором всегда лежала чистая клеенка в мелкий цветочек, сидели трое. Лика, сожительница моего соседа Артёма, и две ее подружки. На столе царил настоящий хаос: коробки из-под дешевой пиццы, разбросанные соевые соусы, пустые бокалы и пластиковые контейнеры. Моя любимая пятилитровая кастрюля с борщом, который я заботливо варила в четверг с расчетом на три дня, была бесцеремонно сдвинута на пыльный, холодный подоконник. Из-под неплотно прикрытой крышки сиротливо торчал половник.
— Ой, Вера Петровна, а мы тут девичник устроили! — звонко, без тени смущения заявила Лика, даже не подумав убрать ноги в грязных пушистых шлепках с соседнего стула. — Вы тоже за водичкой? А мы вот празднуем, у Дианки парень наконец-то объявился!
Подруги Лики прыснули в кулаки, разглядывая меня — немолодую женщину в простеньком ситцевом халате, с растрепанными после сна седыми волосами. Я стояла, чувствуя, как внутри закипает глухая, беспомощная обида. Мой борщ на подоконнике за ночь просто закиснет, ведь окно было приоткрыто, а на улице стояла теплая весенняя погода.
— Девочки, уже второй час ночи, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В коммунальной квартире после одиннадцати вечера должна соблюдаться тишина. И почему моя кастрюля оказалась на подоконнике?
Лика недовольно закатила глаза, густо накрашенные фиолетовыми тенями. Ей было двадцать девять лет, она работала визажистом на дому — точнее, пыталась работать, принимая редких клиенток и не имея никакого стабильного дохода. В нашей квартире она появилась около трех месяцев назад.
— Ой, ну началось! — протянула Лика, демонстративно отпивая вино из бокала. — Вера Петровна, ну куда вашу бандуру еще ставить? Она полстола занимала. Ничего с вашим супом не случится, на улице не май месяц. А шумим мы негромко, Артёмка вон спит и ухом не ведет. Чего вы вечно ворчите?
Я молча подошла к шкафчику, достала флакон с каплями, набрала в стакан воды. Руки заметно тряслись. Подружки Лики продолжали перешептываться, не обращая на меня никакого внимания. Я забрала капли, аккуратно взяла свою кастрюлю с подоконника — она уже была едва теплой — и, прижимая ее к груди как самое дорогое сокровище, поплелась обратно в свою комнату. Мне казалось, что из коридора мне в спину летит их торжествующий, тихий смех.
В своей комнате я сидела на кровати, обхватив руками колени, и смотрела на кастрюлю, поставленную на тумбочку. Мне пятьдесят девять лет. Из них тридцать лет я проработала старшим библиотекарем в районной детской библиотеке. Я привыкла к тишине, к четкому, почти священному порядку, к уважению чужих границ. Пятнадцать лет назад, после тяжелого развода и продажи нашей общей с бывшим мужем квартиры, мне пришлось разъехаться с сыном. Сыну я отдала большую часть денег, чтобы он мог взять нормальную евродвушку в ипотеку, а себе купила эту комнату в двухкомнатной коммуналке на окраине города. И до недавнего времени я была вполне довольна своей жизнью.
Моим соседом был Артём. Ему тридцать четыре года, он зарабатывает на жизнь ремонтом мобильных телефонов и мелкой бытовой техники. Парень он был незлобивый, тихий, немного ленивый, но исполнительный. Мы с ним прожили бок о бок пять лет в идеальном согласии. У нас был четкий, годами выверенный бытовой регламент. Артём убирал места общего пользования по субботам, я — по средам. Кухню мы делили мирно: у каждого свой стол, свои полки в шкафу, своя конфорка на плите. Если к нему приходили друзья, они никогда не задерживались допоздна. Мы уважали покой друг друга.
Все изменилось, когда в жизни Артёма появилась Лика. Сначала она просто приходила в гости на выходные. Я относилась к этому с пониманием — молодое дело. Но потом Лика стала оставаться на ночь посреди недели. Затем в нашей общей ванной комнате появилась розовая мочалка, гора пластиковых флаконов с какими-то масками и скрабами, занявшая всю единственную полочку над раковиной. Мое мыло и зубную пасту бесцеремонно сдвинули в самый угол, где они постоянно мокли от брызг.
Дальше — больше. Лика фактически переехала к Артёму. Никаких разговоров об оплате коммунальных услуг или общих расходах на уборку со мной никто не вел. Артём лишь виновато улыбался, когда встречал меня в коридоре:
— Вера Петровна, Лика пока у меня поживет. У нее там с арендой квартиры проблемы возникли, хозяйка цену задрала. Она новую ищет, это временно. Вы же не против?
— Артём, но мы же платим за воду и свет по счетчикам, — пыталась возразить я. — Да и тесно втроем. В ванной постоянно очередь, на кухне не протолкнуться.
— Да ладно вам, Вера Петровна, мы же люди, — отмахивался сосед. — Доплачу я за воду, не переживайте. Лика хорошая, она вам мешать не будет.
Но Лика мешала. И мешала осознанно, методично, словно проверяя границы моего терпения. Она просыпалась около полудня, когда Артём уже давно уходил на работу. Сразу после пробуждения она оккупировала ванную комнату на час, а то и на полтора. Я, бывало, стою под дверью с зубной щеткой, а из-за двери доносится шум фена и бодрая музыка из ее телефона. На мои стуки Лика лениво отвечала через дверь:
— Вера Петровна, подождите пять минут, я маску смываю! Мне на встречу надо!
Эти «пять минут» растягивались на полчаса. В кухне она вела себя как полноправная хозяйка. Ее грязные чашки с недопитым кофе, покрытые липким слоем карамельного сиропа, сутками стояли в раковине. Мои аккуратные просьбы помыть за собой посуду Лика просто игнорировала или бросала сквозь зубы:
— Ой, Артём придет и помоет, у меня маникюр только вчера сделан.
Постепенно я поймала себя на том, что начинаю бояться выходить из собственной комнаты. Чтобы не сталкиваться с Ликой и ее вечным недовольным лицом, я стала готовить наспех, рано утром, пока она спала. Свою порцию еды я уносила в комнату на подносе. Завтракала, обедала и ужинала у себя, глядя в телевизор и чувствуя себя не хозяйкой половины квартиры, а какой-то приживалкой, которую пустили пожить из милости.
Окончательно я поняла, что дело принимает скверный оборот, через неделю после того ночного девичника. Я решила заварить себе ромашковый чай. Мой любимый маленький керамический чайник, расписанный нежными голубыми незабудками — подарок коллег на мое пятидесятипятилетие — исчез с моей полки в кухонном шкафу. Я обыскала всю кухню, заглянула под столы — пусто.
Вечером, проходя мимо прихожей, я заметила огромную розовую сумку Лики, стоявшую на обувной тумбе. Сумка была полуоткрыта, и из нее торчал знакомый голубой носик моего чайника. Я замерла, не веря собственным глазам. Я подошла ближе, аккуратно потянула за ручку и вытащила свой чайник. Внутри него были сложены какие-то кисти для макияжа и тюбики с кремом.
В этот момент дверь комнаты Артёма приоткрылась. Я услышала голоса Лики и ее подруги Дианы, которая, судя по всему, зашла к ней в гости. Они говорили вполголоса, но в тихой квартире каждое слово было слышно превосходно.
— Лик, ну ты даешь, — хихикала Диана. — А если старуха заметит, что ты ее чайник под свои кисточки приспособила? Орать же начнет.
— Да пусть орет, — лениво отозвалась Лика. — Она пикнуть боится. Видала, как она теперь из комнаты шмыгает? Быстро-быстро, тарелку схватит и обратно к себе под одеяло. Скоро вообще выходить перестанет, будет там у себя сырники жевать и молчать. Артёмка мне обещал, что как только она совсем сдуется, мы у нее эту комнату за бесценок выкупим. Ну или она сама съедет к сыну, ей же тяжело тут. А мы из кухни студию сделаем, я там столик поставлю, клиенток буду принимать. Красота же!
У меня перехватило дыхание. В груди разлилась горячая, обжигающая волна. Так вот оно что! Это не просто бытовая невоспитанность. Это продуманный план. Меня выживают из собственного дома. Мою вежливость, мою интеллигентность и нежелание конфликтовать приняли за слабость и трусость. Они рассчитывают, что я сломаюсь, уступлю, превращусь в бесплотную тень, а потом и вовсе отдам им за копейки свое единственное жилье.
Я аккуратно поставила чайник обратно на свою полку, вернулась в комнату и закрыла дверь на замок. На следующий день я поехала в гости к своей старой подруге и бывшей коллеге Галине. Галя всегда отличалась боевым характером — она тридцать лет проработала в профсоюзе и умела ставить на место любого наглеца.
Мы сидели на ее уютной кухне, пили чай, и я, не выдержав, расплакалась. Я рассказала ей всё: и про ночные посиделки, и про кастрюлю на подоконнике, и про украденный чайник, и про подслушанный разговор.
— Галочка, я не знаю, что делать, — всхлипывала я. — Может, действительно продать комнату? Но за нее сейчас дадут гроши, на них даже приличную студию на окраине не купишь. А жить в этом аду я больше не могу. У меня давление каждый день под сто шестьдесят.
Галина с грохотом поставила чашку на блюдце. Глаза ее гневно блеснули.
— Вера, ты с ума сошла? — резко спросила она. — Какая продажа? Ты тридцать лет библиотечные интриги выдерживала, когда у вас директорские кресла делили и доносы строчили! А тут какая-то пигалица безработная тебя из твоего же угла выживает! Не смей продавать. И не смей плакать. Ругаться с ними тоже не смей — они только этого и ждут, чтобы выставить тебя перед Артёмом и участковым сумасшедшей старухой-кликушей.
— А что же мне делать? — растерянно спросила я, вытирая слезы платком.
— Бороться их же оружием, — твердо сказала Галина. — Бытом. Они тебя выживают наглостью и нарушением твоих границ? Верни эти границы. Жёстко, неукоснительно, по-советски. Вспомни, что ты законный собственник половины этой квартиры. Наведи порядок. Такой порядок, чтобы им дышать трудно стало. Но делай всё строго по закону и по правилам общего жития. Посмотрим, на сколько этой Лики хватит, когда лафа закончится.
Мы просидели у Галины до самого вечера, детально расписывая план моих действий. Домой я возвращалась уже другой. Страх и обида ушли, уступив место холодной, спокойной решимости. Я больше не буду прятаться.
Кульминация нашей тихой войны наступила в ближайшую субботу. Утром я услышала в коридоре чужой мужской голос и резкий, противный звук работающей дрели. Я накинула свой любимый ярко-красный махровый халат — мой боевой доспех — и вышла в коридор.
В нашей общей кухне стоял незнакомый парень с перфоратором в руках. Лика стояла рядом и пальцем с длинным розовым ногтем указывала на стену прямо над моим кухонным столом:
— Вот здесь сверли, повыше. И вторую полку давай вот тут повесим. А то у меня лаки и палетки уже в комнату не влезают.
— Доброе утро, — громко и отчетливо произнесла я, перекрывая шум дрели. — Молодой человек, выключите, пожалуйста, инструмент.
Парень удивленно обернулся и опустил дрель. Лика недовольно надула губы:
— Вера Петровна, ну чего опять? Мы тут полочки вешаем под мою косметику. Нам Артём разрешил.
— Артём владеет половиной этой квартиры, — спокойно ответила я, глядя Лике прямо в глаза. — Вторая половина принадлежит мне. Согласно Жилищному кодексу Российской Федерации, любое переустройство, перепланировка или размещение личных вещей в местах общего пользования — а кухня является именно таким местом — возможно только с письменного согласия всех собственников квартиры. Я своего согласия на сверление стен и установку ваших личных полок над моим столом не давала. Молодой человек, соберите свои инструменты и покиньте квартиру. В противном случае я сейчас же вызываю полицию и фиксирую факт порчи общего имущества.
Мастер переглянулся с Ликой, пожал плечами и начал складывать дрель в чемодан:
— Слышь, хозяйка, вы сначала сами разберитесь, кто тут главный. Мне проблемы с полицией не нужны.
— Да вы что себе позволяете! — взвизгнула Лика, ее лицо пошло красными пятнами от злости. — Артём! Артём, иди сюда быстро!
Из комнаты выбежал заспанный Артём в мятых спортивных штанах. Он растерянно переводил взгляд с меня на мастера и Лику:
— Вера Петровна, ну чего вы? Жалко вам полок, что ли? Пустая же стена была.
— Мне не жалко, Артём, — ровным, ледяным тоном ответила я. — Но на этой стене полки висеть не будут. И раз уж мы все собрались, давайте разберемся с правилами нашего совместного проживания. С сегодняшнего дня мы возвращаемся к строгому соблюдению порядка. Начнем прямо сейчас.
Я зашла в свою комнату и вынесла оттуда заранее распечатанный на плотной бумаге лист формата А4. На нем крупным, жирным шрифтом, со всей моей библиотечной аккуратностью, были напечатаны правила общего быта. Я подошла к кухонной стене и широкими полосами строительного скотча намертво приклеила лист прямо над своим столом.
Я постучала пальцем по бумаге и зачитала вслух:
«ПРАВИЛА ПРОЖИВАНИЯ В КВАРТИРЕ № 14. 1. Использование мест общего пользования (кухня, ванная комната, коридор) осуществляется строго по графику. 2. Нахождение посторонних лиц, не зарегистрированных в квартире, допускается строго до 23:00. 3. Использование стиральной машины и проведение шумных работ — до 22:00. 4. Личные вещи жильцов должны находиться строго в их комнатах либо на закрепленных за ними полках шкафов. 5. В случае нарушения правил собственник оставляет за собой право обратиться в правоохранительные и налоговые органы».
Лика подбежала к листу, прочитала и буквально задохнулась от ярости:
— Да это бред какой-то! Какая налоговая? Какие органы? Артём, скажи ей!
— Артём знает, что по закону ты здесь никто, Лика, — спокойно парировала я. — Ты здесь не прописана, договор аренды с тобой не заключен. Я до сих пор терпела твое присутствие исключительно из уважения к Артёму. Но мое терпение закончилось. С сегодняшнего дня лафа закрыта.
Я развернулась и пошла в коридор. Из угла у вешалки я достала свою огромную старую сушилку для белья. Я разложила ее во всю длину прямо посреди коридора, полностью перегородив проход к комнате Артёма. На сушилку я демонстративно начала вешать свои пододеяльники и простыни.
— Эй! — закричала Лика, выбегая из кухни. — Как нам ходить? Тут же не пройти теперь!
— Коридор — это общее место, — отозвалась я, вешая очередную простыню. — Я имею полное право сушить здесь свое белье. Ходите аккуратнее, не испачкайте. И кстати, сегодня суббота. Мой день стирки и готовки с двенадцати до пяти вечера. Артём, ты ведь помнишь наш график?
Артём виновато отвел глаза и пробормотал:
— Да, Вера Петровна… Помню.
— Вот и отлично, — улыбнулась я.
Я зашла на кухню, взяла из коробки все косметички, кисточки и баночки Лики, которые она успела разложить на кухонном столе, аккуратно сложила их в пластиковый таз и выставила в коридор, поставив прямо на кроссовки Артёма.
Затем я включила стиральную машину в ванной на самый долгий и шумный режим стирки — «Хлопок, 90 градусов, интенсивный отжим». Машина у меня была старенькая, при отжиме она гудела и вибрировала так, что закладывало уши. Вода в квартире тут же пошла тонкой, едва теплой струйкой — напор в нашем старом доме всегда был слабым, если работала стиралка.
— Мне же голову надо помыть! — взвыла Лика у двери ванной. — У меня клиентка через час! Там вода холодная течет!
— Извини, дорогая, — громко крикнула я из кухни, наполняя кастрюлю водой. — У меня стирка на три часа. Придется подождать. Или сходи в парикмахерскую, там помоют.
Я заняла все четыре конфорки на плите. На одной закипал бульон для супа, на другой тушилось мясо с луком, на третьей варилась свекла, на четвертой булькал компот. На кухне мгновенно стало жарко и влажно.
Лика влетела на кухню, задыхаясь от пара и злости:
— Вы издеваетесь? Вы специально всё заняли! Мне яичницу пожарить негде!
— Суббота, Лика, — ласково напомнила я, помешивая мясо большой деревянной ложкой. — Мой день на кухне. Я готовлю на неделю вперед. Освобожу плиту примерно к пяти вечера. Можешь пока сходить погулять.
Весь этот день превратился для Лики в сущий ад. Она не могла нормально помыться, не могла приготовить еду, не могла даже пройти по коридору, не задев влажные, пахнущие хозяйственным мылом простыни. Парень-мастер давно ушел, отказавшись связываться с «сумасшедшей бабкой».
Но я не собиралась останавливаться на одной субботе. С этого дня моя жизнь подчинилась строгому, неумолимому ритму. Я перестала прятаться в своей комнате. Наоборот, я оккупировала кухню.
Теперь я не уносила тарелки к себе. Я садилась за свой стол, накрывала его красивой салфеткой, заваривала чай в своем любимом голубом чайнике с незабудками и неторопливо пила его, читая толстые библиотечные книги. Я сидела на кухне часами.
Когда к Лике приходили ее немногочисленные клиентки на макияж или подружки поболтать, я не уходила. Я оставалась сидеть за своим столом. Я вежливо здоровалась с ними, а потом просто сидела и смотрела на них своим фирменным, тяжелым библиотечным взглядом поверх очков. Девушкам становилось безумно неловко под моим пристальным вниманием. Разговоры у них не клеились, они путались в словах, косились на меня и старались поскорее уйти.
— Лик, у тебя соседка какая-то жуткая, — шепотом говорила одна из клиенток в прихожей, натягивая сапоги. — Смотрит так, будто я у нее сто рублей украла. Я к тебе больше на дом не приду, давай лучше в студии пересечемся.
— Да она нарочно это делает! — шипела Лика в ответ. — Старая ведьма!
Я слышала это и только улыбалась про себя. Да, нарочно. Моя территория — мои правила.
Каждый раз, когда Лика пыталась оставить в раковине свою грязную посуду, я тут же вынимала ее и ставила прямо на ее стол или вешала на ручку двери в комнату Артёма. На все ее претензии я спокойно отвечала:
— Грязная посуда привлекает тараканов. В нашей квартире тараканов не будет. Пользуешься посудой — мой сразу. Не хочешь мыть — держи ее у себя в комнате.
В ванной комнате я навела тотальный порядок. Я безжалостно сгребла все многочисленные розовые флакончики Лики, которые выходили за пределы выделенной им зоны, и сложила их в картонную коробку, которую выставила за дверь ванной.
— Артём! — кричала Лика по вечерам, устраивая сожителю настоящие истерики. — Сделай ты с ней что-нибудь! Она меня выживает! Я не могу так жить! Эта бабка везде сует свой нос, она как тень ходит по квартире! Я даже в туалет спокойно сходить не могу, она тут же за дверью встает и начинает кашлять!
— Лик, ну а что я сделаю? — уныло отвечал Артём. Его голос с каждым днем звучал всё более уставшим и измученным. — Она закон не нарушает. Она в своем праве. Квартира наполовину ее. Она чистоту требует, тишину после одиннадцати. Всё по правилам…
— Да плевать мне на ее правила! — визжала Лика. — Ты мужчина или тряпка? Высели ее! Давай обменяем эту комнату, сделаем что-нибудь!
— Как я ее выселю, Лик? — вздыхал Артём. — Она собственник. И денег на обмен у нас нет. Ты же сама не работаешь толком, весь твой заработок на косметику да шмотки уходит. А я один аренду отдельной квартиры не потяну, у меня сейчас в мастерской заказов мало…
Их скандалы за стеной становились всё громче и продолжительнее. Я лежала в своей постели и слушала их без малейшего угрызения совести. Бесплатный комфорт, на который так рассчитывала Лика, превратился для нее в полосу препятствий. Больше нельзя было безнаказанно двигать чужие кастрюли, воровать чужие чайники, устраивать ночные пьянки и бесплатно пользоваться чужим ресурсом.
Прошло еще две недели моей «бытовой обороны». Лика похудела, осунулась, под ее глазами залегли темные тени — спать до полудня в шуме работающей стиральной машины и под стук кастрюль у нее больше не получалось.
В один из вторников я вышла в коридор и увидела две огромные розовые сумки, стоящие у входной двери. Рядом стояла Лика — без своего привычного боевого макияжа, бледная и злая. Она нервно застегивала куртку.
Из комнаты вышел Артём, неся в руках ее фен и какую-то коробку с обувью.
— Ну всё, пока, — сквозь зубы бросила Лика, даже не взглянув на него. — Я к Дианке еду. Она квартиру снимает, у нее хоть нормальные условия. А в этом клоповнике с сумасшедшими бабками я больше ни дня не останусь.
— Лик, ну может… — попытался было вставить Артём, но она перебила его:
— Что «может»? Ты заработай сначала на нормальное жилье, а потом девушку заводи! Импотент бытовой!
Она с грохотом выкатила свои сумки в подъезд и с силой захлопнула за собой дверь. В прихожей повисла глубокая, звенящая тишина. Артём стоял, опустив плечи, и тупо смотрел на закрытую дверь. В руках он всё еще держал ее коробку с обувью, которую она в спешке забыла.
Я молча прошла на кухню. Набрала в голубой чайник чистой воды, поставила на плиту. Достала две чашки. Нарезала лимон.
Через пару минут на кухню медленно зашел Артём. Выглядел он потерянным и опустошенным. Он сел на свой стул, положил руки на стол и уставился в окно.
— Будешь чай, Артём? — тихо спросила я.
Он вздрогнул, посмотрел на меня, потом на чайник с незабудками. На его лице отразилась целая гамма чувств: стыд, раскаяние, усталость и какое-то странное облегчение.
Я налила ароматный ромашковый чай в две чашки, пододвинула к нему сахарницу и села напротив.
— Вы уж простите меня, Вера Петровна, — тихо сказал сосед, размешивая сахар. — Бес попутал. Лика мне так все уши прожужжала, что мы тут хозяева, что вы старая, вам ничего не надо… Я как дурак у нее на поводу шел. Стыдно мне перед вами.
Я посмотрела на него — обычный тридцатичетырехлетний парень, неплохой мастер, просто слабохарактерный, поддавшийся на наглые уговоры красивой девицы.
— Ладно, Артём, — вздохнула я, делая глоток чая. — Кто старое помянет, тому глаз вон. Главное, чтобы правила на стене больше никто не нарушал. Чистота и покой — это то, на чем держится мир в коммунальной квартире. Без этого мы тут просто сожрем друг друга.
— Больше не нарушим, — твердо пообещал Артём. — Я сегодня же в ванной всё уберу. И дежурство свое субботнее пропускать больше не буду, честное слово.
Мы сидели на нашей чистой, теплой кухне, пили чай и разговаривали о каких-то пустяках — о ремонте его телефонов, о погоде, о ценах в соседнем супермаркете. Жизнь медленно, но верно возвращалась в свое привычное, спокойное русло.
На кухонной стене, прямо над моим столом, сиял белизной лист с правилами проживания. Я знала, что больше никто не посмеет сдвинуть мою кастрюлю на холодный подоконник.
А как вы считаете, я поступила слишком жестко или наконец-то справедливо защитила свои границы?
