Нина нашла позднюю любовь, но в хоре ее вечера уже считали общими
В душной раздевалке нашего Дворца культуры всегда пахло одинаково — смесью старого паркета, дешёвой хлорки и влажной шерсти от зимних пальто. Наш народный хор «Вдохновение» занимался здесь дважды в неделю. Для меня, шестидесятиоднолетней вдовы, эти репетиции долгое время были единственным спасением от звенящей домашней тишины. Но сегодня я спешила так, что пальцы не попадали в петли пуговиц. Я торопливо заталкивала в глубь своей потёртой сумки большой, ярко-красный шерстяной шарф, который купила всего три дня назад.
Этот шарф казался мне чем-то вызывающим, почти неприличным для моего возраста, но именно его я хотела надеть сегодня вечером. Ведь на площади у фонтана меня уже ждал Виктор. Моё сердце замирало от одной только мысли об этой встрече. Настоящая, тихая, взрослая любовь пришла ко мне тогда, когда я её совсем не ждала. Мы познакомились всего пару месяцев назад на городских экскурсиях, и с тех пор наши прогулки стали самым важным, самым светлым, что у меня было.
— Ниночка, ты уже убегаешь? — раздался за спиной громкий, хозяйский голос Тамары, нашей руководительницы. — Постой-ка, я как раз тебя искала. У меня тут список дежурств на следующую неделю, надо кое-что согласовать.
Тамаре было пятьдесят восемь, но её бьющей через край энергии позавидовал бы любой тридцатилетний. Бывшая завуч школы, она привыкла держать всё под строгим контролем. В хоре её слушались беспрекословно, а её манера не просить, а ставить перед фактом давно стала для всех привычной. Вот и сейчас она держала перед собой планшет с бумагами и смотрела на меня своими цепкими, серыми глазами.
— Тамарочка, я сегодня действительно очень тороплюсь, — мягко попыталась возразить я, застёгивая куртку. — Давай мы завтра перед репетицией всё обсудим? Меня человек ждёт.
— Ой, да ладно тебе, какой человек! — Тамара снисходительно отмахнулась, даже не дослушав. — Подождёт твой человек. У нас тут дело поважнее. Я записала тебя на субботу на дополнительное дежурство. Нужно будет принять новые костюмы от швеи, пересчитать их, развесить в костюмерной и запереть зал. Кроме тебя некому, сама понимаешь. Девчонки все семейные, у Ларисы внуки, у Светы дача. А ты у нас женщина свободная, надёжная. На тебя всегда можно положиться.
Слова «женщина свободная» больно кольнули меня изнутри. В представлении Тамары моя свобода означала лишь то, что у меня нет законного права на личное время. Раз нет мужа, который шумит на кухне в ожидании борща, значит, мои вечера автоматически становятся общим достоянием хора.
— Тамара, но в субботу я не могу, — тихо, но твёрдо сказала я. — У меня планы на весь день. Мы с Виктором хотели поехать за город, посмотреть старую усадьбу.
Лицо Тамары мгновенно утратило дежурную доброжелательность. Брови поползли вверх, а губы сжались в узкую ниточку, выражая крайнее недоумение.
— Нина, ты это серьёзно? — спросила она, понизив голос до заговорщического шёпота. — Какая усадьба? Какой ещё Виктор? Тебе шестьдесят один год, опомнись! Какие могут быть свидания, когда у нас на носу отчётный концерт? Хор — это коллектив, это семья! И мы все должны жертвовать чем-то ради общего дела. Я ведь не для себя прошу. Ты у нас староста группы, лицо коллектива. Как я девочкам в глаза смотреть буду, если ты дежурство сорвёшь?
Я посмотрела на часы. Стрелки неумолимо приближались к шести вечера. Виктор ждал меня на улице, на холодном осеннем ветру. Спорить с Тамарой сейчас не было ни сил, ни времени.
— Хорошо, Тамара, в эту субботу я сделаю, — уступила я, чувствуя, как внутри закипает глухая обида. — Но это в последний раз. Пожалуйста, больше не планируй за меня мои выходные.
— Вот и умница! — Тамара мгновенно просияла и ласково похлопала меня по плечу, будто я была послушной школьницей. — Я же знала, что ты не подведёшь. Беги уже к своему кавалеру, пока он там не замёрз.
Я почти бежала по разбитому асфальту парковой аллеи. Дыхание сбивалось, холодный воздух обжигал горло. На ходу я достала из сумки ярко-красный шарф и наспех обмотала его вокруг шеи. На душе было скверно: я снова дала слабину, снова позволила Тамаре продавить мои границы. Но как только впереди показался знакомый силуэт у фонтана, вся злость куда-то улетучилась.
Виктор стоял под старым клёном, засунув руки в карманы своего серого шерстяного пальто. Ему было шестьдесят четыре года, но в его осанке, в его спокойных, уверенных движениях не было и намёка на старость. Его аккуратная седая борода всегда была аккуратно подстрижена, а в уголках добрых глаз прятались весёлые лучики-морщинки. Заметив меня, он широко улыбнулся и шагнул навстречу.
— Ниночка! А я уж начал думать, что тебя похитили твои певицы, — тепло произнёс он, протягивая мне небольшой бумажный пакет. — Держи, это ещё тёплые булочки с корицей. Я зашёл в ту кондитерскую на углу, про которую ты рассказывала.
— Прости, Витя, — вздохнула я, принимая угощение. — Репетиция немного затянулась, а потом Тамара… В общем, пришлось задержаться. Мне так неловко, что ты ждал меня на таком ветру.
— Ну что ты, пустяки какие, — Виктор бережно взял меня под руку, и мы медленно пошли по усыпанной жёлтыми листьями дорожке. — Я рад тебе в любую минуту. Главное, что ты здесь. А шарф тебе очень к лицу. Такой яркий, праздничный. Настоящая осень в золоте и багрянце.
От его слов у меня потеплело в груди. Мы шли вдоль старых прудов, разговаривая обо всём на свете. Виктор рассказывал о своей работе — он всю жизнь проработал инженером-проектировщиком, а сейчас, будучи на пенсии, увлёкся реставрацией старинной мебели. Он говорил просто, без хвастовства, но с такой увлечённостью, что я невольно заслушивалась. Мы оба пережили потерю: его супруги не стало пять лет назад, мой муж ушёл из жизни восемь лет назад. Мы знали, что такое одиночество, и умели ценить каждый миг тихой человеческой близости.
— Знаешь, Ниночка, — тихо сказал Виктор, когда мы присели на свободную скамейку в глубине парка. — Я ведь до встречи с тобой думал, что моя жизнь уже догорает. Дети разъехались, у них свои заботы, внуки растут. А я вроде как доживаю свой век среди старых чертежей и книг. Но когда мы гуляем вместе, мне кажется, что впереди ещё столько всего интересного. Столько нехоженых дорог, столько невысказанных слов.
Я посмотрела на его профиль, на его добрые, чуть грустные глаза, и поняла, что чувствую то же самое. Это не была бурная юношеская страсть, которая сжигает всё на своём пути. Это было глубокое, осознанное чувство двух зрелых людей, которые обрели друг в друге долгожданную гавань. И мне было невыносимо обидно, что эту гавань постоянно пытались раскачать чужие, бесцеремонные руки.
— Витя, у меня в эту субботу не получится поехать в усадьбу, — с трудом выдавила я из себя, глядя в землю. — Меня Тамара поставила на дежурство в ДК. Надо принимать костюмы, помогать с подготовкой. Я пыталась отказаться, но она… она так умеет сказать, что чувствуешь себя последней эгоисткой.
Виктор на секунду замолчал, бережно сжав мои пальцы. На его лице промелькнула тень разочарования, но он быстро справился с эмоциями и мягко улыбнулся.
— Очень жаль, конечно. Я уже и маршрут проложил, и термос приготовил. Но ничего, Ниночка, усадьба никуда не убежит. Поедем в следующие выходные. Главное, чтобы ты не переутомлялась. Ты ведь у меня хрупкая, хоть и пытаешься казаться сильной.
Я кивнула, но на душе остался горький осадок. Я понимала, что Виктор просто щадит мои чувства, но его терпение тоже не могло быть бесконечным.
На следующий день ко мне в гости зашла Лариса — моя давняя приятельница и коллега по хору. Ей было sixty-two, и она, в отличие от меня, за словом в карман никогда не лезла. Мы устроились на моей уютной кухне, где пахло свежезаваренным чаем с мятой и лимоном. На столе красовалась вазочка с печеньем, но разговор сразу пошёл не о кулинарии.
— Ну что, Нинка, опять тебя Тамарка прогнула? — без обиняков спросила Лариса, шумно прихлёбывая чай из синей кружки. — Мне девчонки уже нашептали, что ты в субботу за костюмы отвечаешь. Ну сколько можно быть такой безотказной?
— Да ладно тебе, Лариса, — вздохнула я, помешивая сахар в чашке. — Ей действительно некого больше поставить. У всех семьи, заботы. А у меня вроде как времени свободного побольше. Да и дело общее, хор всё-таки.
— Какое общее дело, очнись! — Лариса со стуком поставила кружку на стол. — Общее дело — это когда все поровну лямку тянут. А у нас Тамара устроилась великолепно. Она твою надёжность использует как бесплатный ресурс. Ты заметила, что она никогда не просит об услугах Светку или Марию? Потому что Светка её сразу прямым текстом пошлёт к чертям собачьим, а у Марии муж грозный, быстро порядок наведёт. А ты у нас тихая, безответная. Мужа нет, дочка в Новосибирске. Вот Тамара и решила, что твои вечера — это её личная собственность.
— Ну зачем ты так… — мне стало неловко, хотя в глубине души я понимала, что Лариса права. — Тамара радеет за коллектив. Она сама всю себя хору отдаёт.
— Она за свою премию радеет и за авторитет перед районным начальством! — отрезала Лариса. — А ты для неё — удобная затычка в любой бочке. Заболел кто-то — Ниночка заменит. Надо полы помыть после концерта, потому что уборщица ушла — Ниночка уберёт. Надо ключи караулить — Ниночка посидит. А то, что у Ниночки наконец-то личная жизнь появилась, Тамару только злит. Она ведь привыкла, что ты всегда под рукой, как старая верная галоша.
— Мы с Виктором действительно стали часто видеться, — призналась я, почувствовав, как краснеют щёки. — Он такой замечательный, Лара. С ним так спокойно. Я и забыла, что мужчина может быть таким заботливым.
— Вот и держись за него руками и ногами! — Лариса подалась вперёд и накрыла мою ладонь своей тёплой, шершавой рукой. — Мужчины в нашем возрасте на дороге не валяются. Тем более такие приличные, как твой Виктор. Я его видела мельком у фонтана — видный мужчина, интеллигентный. Не позволяй Тамаре разрушить то, что ты только-только обрела. Поверь моему опыту: если ты сейчас не выставишь границы, она тебя окончательно сожрёт и не поморщится.
Я долго не могла уснуть той ночью. Слова Ларисы крутились в голове, мешая расслабиться. Я смотрела на лунный свет, пробивавшийся сквозь тюлевые занавески, и думала о том, как незаметно для самой себя превратилась в человека, чьим временем распоряжаются посторонние люди. Неужели я действительно настолько слаба, что не могу отстоять собственное право на счастье?
Во вторник мы с Виктором планировали провести особенный вечер. Он раздобыл билеты в оранжерею ботанического сада, где как раз зацветали редкие тропические орхидеи. Я готовилась к этому событию с самого утра. Вымыла голову, уложила волосы, достала из шкафа своё лучшее тёмно-синее платье, которое не надевала уже несколько лет. На шею повязала тот самый ярко-красный шарф — он удивительно освежал лицо и придавал мне уверенности.
Я уже стояла у зеркала в прихожей, нанося последние штрихи помады, когда домашний телефон буквально взорвался пронзительным звонком. Я вздрогнула. Сердце почему-то тревожно сжалось. Я сняла трубку.
— Ниночка, беда! — в трубке раздался взволнованный, почти трагический голос Тамары. — Спасай, дорогая! У Зинаиды со второй альтовой группы давление под двести бахнуло, скорую вызывали. А у нас через два часа генеральный прогон перед комиссией из министерства культуры! Без второй альтовой мы звучать не будем, сама понимаешь, там вся гармония рушится. Ты должна срочно приехать и занять её место!
У меня внутри всё похолодело. Я посмотрела на своё отражение в зеркале — нарядная, счастливая женщина, которая наконец-то собралась пожить для себя.
— Тамара, я не могу сегодня, — мой голос задрожал от волнения. — Я уже одета, выхожу из дома. У меня билеты в оранжерею, Виктор меня ждёт. Это очень важно для нас.
В трубке повисла тяжёлая, гнетущая пауза. А затем голос Тамары изменился — исчезла напускная паника, уступив место ледяному, обвиняющему тону.
— Нина, я тебя не узнаю, — медленно, с расстановкой произнесла она. — Какие орхидеи? Какая оранжерея, когда на кону честь всего нашего коллектива? Мы три года шли к этому званию! Из-за твоего упрямства под удар встанут двадцать человек. Девочки репетировали до хрипоты, а ты… ты просто разворачиваешься и уходишь устраивать свою личную жизнь? В твои-то годы? Не ожидала я от тебя такого эгоизма, Нина. Очень разочарована. Если ты не приедешь, я даже не знаю, как мы дальше будем общаться. Это просто предательство.
Каждое слово Тамары било наотмашь, как плеть. В нашей культуре чувство вины — самый сильный рычаг манипуляции, и Тамара владела им в совершенстве. Я представила, как приду в хор после этого, как на меня будут смотреть другие участницы, подкрученные её разговорами. Давление авторитета и страх оказаться изгоем оказались сильнее меня.
— Хорошо, — тихо, почти беззвучно сказала я, чувствуя, как к горлу подступает горький ком. — Я сейчас приеду.
— Вот это другой разговор! — голос Тамары мгновенно потеплел. — Ждём тебя через полчаса. Знала, что на тебя можно положиться!
Я положила трубку и несколько минут просто стояла, глядя на свои начищенные туфли. Из глаз брызнули слёзы, оставляя влажные дорожки на напудренных щеках. Я достала мобильный телефон и дрожащими пальцами набрала сообщение для Виктора.
“Витя, прости, пожалуйста. Срочный вызов в хор, ЧП со второй альтовой, Зинаиде плохо. Придется отложить нашу прогулку. Мне безумно жаль”.
Ответ пришел почти сразу. Виктор, как всегда, проявил благородство.
“Ничего страшного, Ниночка. Главное — береги себя и не волнуйся. Работа есть работа. Встретимся, когда освободишься. Я всегда рядом”.
Я перечитала эти строки два раза. От его понимания мне стало ещё хуже. Я стёрла помаду, сняла красивое платье, натянула привычные джинсы и серый свитер. Яркий красный шарф так и остался лежать на тумбочке в прихожей, как немой укор моей собственной слабости.
Репетиция тянулась бесконечно. Мы пропевали одни и те же партии по десятому кругу. Мой голос быстро осип от усталости, голова раскалывалась от духоты и нервного напряжения. Тамара металась по сцене, выкрикивала замечания, то и дело поправляя свой неизменный блокнот. Я стояла во втором ряду, механически открывая рот, а перед глазами стояли цветущие орхидеи и грустное лицо Виктора, который, должно быть, сейчас один гулял по холодным улицам.
Около девяти вечера нас наконец отпустили. Девочки шумно потянулись к выходу, обсуждая предстоящую комиссию. Я задержалась в зале, собирая нотные тетради, которые Тамара попросила аккуратно сложить в шкаф перед уходом. Ко мне подошла Лариса, набрасывая на плечи пальто.
— Ну что, солистка, умаялась? — сочувственно спросила она, протягивая мне мятную конфету. — Голос совсем посадила. Зачем так надрываться-то?
— Да вот, за Зинаиду переживаю, — хрипло ответила я, укладывая папки на полку. — Как она там? Всё-таки гипертонический криз — это не шутки. Тамара сказала, ей скорую вызывали прямо из дома.
Лариса вдруг замерла с наполовину надетым рукавом пальто. Она уставилась на меня с неподдельным изумлением, а потом на её лице отразилась горькая, жалостливая усмешка.
— Какая скорая, Нина? Какой криз? Ты о чём вообще?
— Ну как же… — я растерялась. — Тамара мне сегодня звонила в пятом часу вечера. Сказала, у Зинаиды давление под двести, её госпитализировали, и мне срочно нужно её заменить.
Лариса тяжело вздохнула, покачала головой и, подойдя ближе, тихо, чтобы никто не услышал, произнесла:
— Господи, Нинка, какая же ты наивная… Зинаида ещё в прошлую пятницу написала заявление, что уезжает к сестре в деревню на две недели. У её сестры юбилей, семьдесят лет. Они это полгода планировали! Тамара прекрасно знала об этом ещё неделю назад. Она сама лично подписала её заявление и отпустила.
Слова Ларисы прозвучали в тишине пустого зала как гром среди ясного неба. Я застыла с полуоткрытым ртом, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног.
— Как… как знала? — пролепетала я. — Но она же мне сказала… Она так умоляла, кричала, что всё горит…
— Да просто ей нужно было, чтобы кто-то сегодня посидел тут до конца, прибрал зал и закрыл ДК, — обыденным тоном объяснила Лариса. — У самой Тамары сегодня зять из командировки прилетал, ей нужно было в аэропорт ехать к семи вечера. Вот она и придумала эту комедию с давлением Зинаиды, чтобы спихнуть на тебя всю грязную работу и спокойно уехать. Она же знает, что если она скажет правду, ты можешь отказаться из-за своих планов. А под соусом «трагедии» ты прибежишь как миленькая. Вот ты и прибежала.
Я слушала Ларису, и в моей душе происходил медленный, но необратимый тектонический сдвиг. Вся та вера в дружбу, в общее дело, в святость нашего хорового братства, которую я лелеяла годами, рассыпалась в прах за одну секунду. Мной просто попользовались. Хладнокровно, расчётливо, зная мои болевые точки.
Я вспомнила, как плакала у зеркала, как сдёргивала красивое платье, как отменяла встречу с человеком, который стал для меня дороже всех на свете. И всё это ради того, чтобы Тамара могла с комфортом съездить в аэропорт, прикрывшись ложью.
— Спасибо, Лара, что сказала, — тихо произнесла я. В моём голосе больше не было прежней мягкости. В нём появилось что-то новое — холодное, твёрдое, как металл.
— Ты только не устраивай скандал прямо сейчас, — обеспокоенно попросила Лариса. — Сама понимаешь, Тамара этого так не оставит, заклюёт ведь.
— Не беспокойся, — ответила я, застегивая сумку. — Скандала не будет. Будет кое-что другое.
Всю следующую неделю я вела себя как обычно. Ходила на репетиции, пела свою партию, даже улыбалась Тамаре, когда та ласково благодарила меня за «спасение коллектива». Но внутри меня уже зрел чёткий, осознанный план. Я больше не собиралась быть жертвой чужих амбиций.
Мы с Виктором сидели в небольшом уютном кафе на окраине города. За окном накрапывал мелкий осенний дождь, а у нас на столе горела маленькая свеча в стеклянном подсвечнике. Виктор протянул мне два небольших, плотных бумажных конверта.
— Ниночка, посмотри, что у меня есть, — его глаза светились искренней, почти детской радостью. — Я взял билеты на экспресс до побережья на пятнадцатое число. Помнишь, ты говорила, что мечтаешь увидеть осеннее море? Я нашёл чудесный маленький гостевой дом прямо у кромки воды. Там есть камин, терраса с видом на волны и сосны. Мы проведём там целых два дня. Только ты, я и море. Никакой суеты, никаких забот.
Моё сердце забилось от восторга. Осеннее море! Серые волны, крики чаек, тёплый плед и чашка горячего чая вдвоём с любимым человеком. Это казалось сказкой.
— Господи, Витя! — я прижала конверты к груди, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы счастья. — Спасибо тебе огромное! Это самый лучший подарок в моей жизни. Я обязательно поеду. Ничто меня не остановит, обещаю.
Мы долго обсуждали нашу поездку: какие вещи взять, где пообедать, по каким тропинкам погулять. Я чувствовала себя молодой, живой и невероятно свободной. Но моя свобода очень скоро должна была подвергнуться самому серьёзному испытанию.
В пятницу, ровно за неделю до нашей планируемой поездки, после очередной репетиции Тамара попросила всех остаться. Она вышла на середину сцены, сияя как начищенный самовар. В руках у неё был плотный лист бумаги — проект нового приказа.
— Девочки, у меня для вас потрясающая новость! — торжественно объявила она, обводя нас победным взглядом. — Наш хор официально приглашён на областной фестиваль «Певческая осень» в Приморск! Это огромная честь. Фестиваль будет проходить пятнадцатого и шестнадцатого числа. Автобус нам выделяет администрация района. Выезд в субботу, пятнадцатого, в семь утра.
В зале поднялся радостный гул. Женщины переглядывались, улыбались, начали шумно обсуждать, какие костюмы надевать. Моё сердце на секунду пропустило удар, а затем внутри разлился холодный, спокойный гнев. Пятнадцатое число. Тот самый день, когда мы с Виктором должны ехать к морю.
— Теперь по организационным вопросам, — продолжала Тамара, перекрывая голоса певиц своим зычным голосом. — Нам нужно подготовить реквизит и костюмы. Нина, как староста и наш самый надёжный человек, берёт на себя всю координацию. Всю следующую неделю у нас будут ежедневные вечерние репетиции. А в пятницу вечером, четырнадцатого, Ниночка, тебе нужно будет подготовить все костюмы к погрузке и проследить, чтобы их аккуратно уложили в автобус. В субботу утром ты приезжаешь на полчаса раньше всех, к половине седьмого, проводишь перекличку и следишь за порядком в дороге. Список дежурств я уже составила, сейчас раздам.
Тамара начала раздавать листки. Когда она подошла ко мне, я не протянула руку за бумагой. Я просто смотрела на неё спокойным, прямым взглядом.
— Тамара Игоревна, — произнесла я достаточно громко, чтобы мой голос услышали все присутствующие. В зале мгновенно воцарилась тишина. — Я не смогу поехать на фестиваль пятнадцатого числа. И всю следующую неделю на дополнительные вечерние репетиции я тоже ходить не буду. У меня другие планы.
Тамара застыла на месте. Листок бумаги в её руке слегка дрогнул. Её лицо медленно начало наливаться багровым цветом, а глаза сузились.
— Нина, я, кажется, ослышалась? — процедила Тамара сквозь зубы, делая шаг ко мне. — Что значит «не смогу»? Что значит «другие планы»? Это областной фестиваль! Мы год к нему готовились! Весь коллектив едет!
— Вот пусть весь коллектив и едет, — так же спокойно ответила я, вставая со своего места. — А я не поеду. Я предупреждала тебя ещё неделю назад, что у меня личные планы на эти выходные. Но ты проигнорировала мои слова и снова вписала меня в список без моего согласия.
— Да какие у тебя могут быть планы, важнее хора?! — Тамара сорвалась на крик, теряя остатки своего педагогического такта. — Опять твой хахаль? В твои-то годы в любовь играть вздумала? С ума сошла на старости лет! Хор дал тебе всё — общение, признание, статус! Мы тебя из депрессии вытащили, когда ты выла от одиночества после смерти мужа! А ты теперь из-за какого-то мужика предаёшь своих подруг, предаёшь общее дело!
В зале повисла мёртвая тишина. Некоторые женщины стыдливо опустили глаза, другие, затаив дыхание, переводили взгляд с меня на Тамару. Лариса смотрела на меня с тревогой и немым призывом держаться.
— Во-первых, Тамара, не смей кричать на меня, — мой голос звучал удивительно ровно, хотя внутри всё дрожало от обиды за Виктора. — Во-вторых, Виктор — не «хахаль», а близкий мне человек, которого я уважаю и люблю. И моя личная жизнь — это моё личное дело, а не тема для твоих публичных обсуждений. А в-третьих, про «предательство» лучше бы тебе помолчать.
— Это мне-то молчать?! — взвизгнула Тамара, прижимая планшет к груди. — Да я для вас душу вынимаю! А ты неблагодарная!
— Именно тебе, — я сделала шаг вперёд, глядя ей прямо в глаза. — Ты ведь прекрасно знала, что Зинаида уезжает к сестре в деревню ещё неделю назад. Но ты соврала мне, устроила комедию с её давлением и скорой помощью только для того, чтобы заставить меня сидеть здесь до ночи и караулить ключи, пока ты сама развлекалась. Ты привыкла пользоваться моей надёжностью, моей добротой. Ты решила, что раз я одна, то у меня нет права на собственное время, на собственные вечера. Но ты ошиблась, Тамара. Мои вечера больше не принадлежат этому хору. И уж тем более они не принадлежат тебе.
Лицо Тамары вытянулось от изумления. Она явно не ожидала, что её обман раскроется, да ещё и так публично. Она бросила быстрый, злобный взгляд на Ларису, видимо, догадываясь, откуда подул ветер, но Лариса демонстративно отвернулась к окну.
— Да как ты смеешь… — заикаясь от ярости, пробормотала Тамара. — Да кто ты такая вообще без нашего хора? Обычная пенсионерка, которая будет сидеть дома и киснуть у телевизора! Да мы без тебя прекрасно обойдёмся! Замену тебе найдём завтра же!
— Вот и отлично, — я горько усмехнулась. — Ищи замену. Я больше не намерена терпеть твои манипуляции и ложь. Хор — это прекрасное место, когда люди поют для души. Но когда он превращается в тоталитарную секту, где у человека отбирают право на личную жизнь, это уже не творчество. Это рабство. Я ухожу из хора, Тамара Игоревна. Заявление я напишу прямо сейчас.
Я повернулась, подошла к своему стулу, взяла сумку и накинула на плечи куртку. Пальцы больше не дрожали. Наоборот, я чувствовала удивительную, неведомую мне ранее лёгкость. Будто с моих плеч сбросили огромный, пыльный мешок с чужими ожиданиями и долгами.
— Нина, постой… — робко попыталась остановить меня одна из женщин, но я лишь качнула головой.
— Простите, девочки. Я вас всех очень люблю, но себя я люблю больше. Удачи вам на фестивале.
Я повязала вокруг шеи свой ярко-красный шарф, расправила плечи и твёрдым шагом вышла из репетиционного зала. Дверь за моей спиной закрылась с негромким, но очень решительным щелчком.
Я стояла на остановке у Дворца культуры. Вечерний город зажигал свои первые огни, отражаясь в лужах на асфальте. В моих руках была маленькая дорожная сумка, в которую я аккуратно сложила свои личные вещи из костюмерной. Позади меня, на обшарпанной кирпичной стене ДК, висела большая, некогда яркая афиша нашего хора: «Народный хор «Вдохновение». Нам 15 лет!». На этой афише среди прочих лиц была и моя фотография — улыбающаяся, покорная Нина, готовая в любой момент прийти на помощь.
Я посмотрела на эту афишу и поняла, что эта женщина осталась в прошлом. Та Нина больше не вернётся.
К остановке мягко подкатила знакомая серебристая машина. Дверь открылась, и из салона вышел Виктор. Он быстро подошёл ко мне, забрал сумку и бережно обнял меня за плечи.
— Ну как ты, моя хорошая? — тихо спросил он, заглядывая мне в глаза. — Всё закончилось?
— Да, Витенька, — я прижалась к его тёплому пальто, вдыхая знакомый запах хорошего парфюма и дорожной пыли. — Всё закончилось. Я ушла. Совсем.
— Умница, — Виктор поцеловал меня в висок. — Ты всё сделала правильно. Твоя свобода и твоё счастье стоят гораздо больше, чем любые грамоты и фестивали. А петь… Петь ты будешь. Я тут на днях заходил в нашу районную библиотеку, там собирается городской вокальный клуб. Без всяких обязательств, без дежурств и конкурсов. Просто люди собираются по четвергам, поют романсы под гитару, пьют чай и общаются. Руководитель там чудесный мужчина, спокойный, интеллигентный. Хочешь, сходим вместе на следующей неделе?
— Конечно, сходим, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри расцветает настоящая, тихая радость. — Обязательно сходим.
Мы сели в машину. Виктор завёл мотор, и мы поехали прочь от этого Дворца культуры, от интриг Тамары, от вечных списков дежурств и обязательств. Впереди нас ждала дорога к морю. То самое осеннее море, о котором я так долго мечтала.
И когда через три часа мы наконец вышли на пустынный пляж, и холодный солёный ветер ударил мне в лицо, развевая мой ярко-красный шарф, я закричала от восторга. Виктор обнял меня сзади, прижимая к себе, и мы долго стояли так, глядя на бушующие тёмные волны под звёздным небом.
Я наконец-то была свободна. Мои вечера снова принадлежали мне.
А как вы считаете, Нина поступила правильно, отказавшись от многолетнего коллектива ради личного счастья, или всё же нужно было найти компромисс и не подводить людей перед конкурсом?
