Медсестру перед пенсией пытались выжить из отделения ради молодой племянницы
Я вошла в свой небольшой кабинет старшей медсестры, когда на настенных часах было ровно без пяти восемь. Привычный, за тридцать два года ставшей родным запах хлорамина, кварца и мятных капель встретил меня на пороге. Я аккуратно повесила на вешалку свое теплое пальто, поправила медицинский халат и села за рабочий стол, собираясь заполнить утренний журнал передачи дежурств. Но стоило мне поднять тяжелое настольное стекло, под которым всегда лежали важные памятки, как взгляд наткнулся на свежеотпечатанный лист бумаги. Это был новый график дежурств на следующий месяц, подписанный нашей новой заведующей, сорокадвухлетней Светланой Андреевной. Напротив моей фамилии — Екатерина Семеновна — жирным черным маркером были обведены три выходных подряд, в которые я должна была выходить на суточные смены.
У меня внутри все похолодело, но не от страха, а от глубокой, режущей несправедливости. За тридцать два года работы в кардиологии районной больницы я знала каждую трещину на этих стенах, каждую фамилию в историях болезней. Новая заведующая пришла к нам всего три месяца назад, но сразу дала понять: старым кадрам здесь не рады. Ей нужно было освободить мое место старшей медсестры для своей двадцатипятилетней племянницы Алены, которая только-только окончила колледж и не умела даже толком заполнять журналы учета сильнодействующих препаратов. Этот нелепый, составленный в обход всех мыслимых законов и трудового кодекса график был прямым вызовом. Смогу ли я, обычный пожилой медицинский работник, у которой до пенсии осталось всего ничего, отстоять свое человеческое достоинство перед наглым руководством, решившим выжить меня любой ценой?
Я глубоко вздохнула, стараясь унять внезапно участившийся пульс — все-таки годы и гипертония давали о себе знать. Взяв лист с графиком в руки, я медленно пошла по длинному коридору отделения. Мимо меня проносились санитарки с ведрами, тихо переговаривались пациенты в пижамах, пахло утренней манной кашей из столовой. У двери с табличкой «Заведующая отделением Светлана Андреевна» я на секунду остановилась, поправила очки и негромко постучала. Получив короткое, сухое разрешение войти, я переступила порог кабинета, который новая хозяйка уже успела переделать под себя: выкинула старые уютные цветы в горшках, заменив их холодными минималистичными папками.
— Светлана Андреевна, доброе утро, — спокойно произнесла я, аккуратно положив злополучный лист на ее безупречно чистый стол. — Я по поводу нового графика на ноябрь. Здесь какая-то ошибка. У меня стоят суточные дежурства три выходных подряд, включая праздничные дни. Вы же знаете, что по закону это прямое нарушение режима труда и отдыха, да и по трудовому договору у меня пятидневка.
Заведующая медленно подняла голову от своего стильного ноутбука. Ее ухоженное лицо с идеальным макияжем выражало лишь холодное, высокомерное снисхождение. Она откинулась на спинку кресла и соединила кончики пальцев.
— Екатерина Семеновна, ну какая же это ошибка? — приторным голосом отозвалась она. — Вы же у нас самый опытный сотрудник, старейшина отделения, можно сказать. Сейчас в кардиологии сложный период, дефицит кадров. Молодым девочкам тяжело, у них семьи, дети маленькие, им нужно отдыхать, чтобы не допускать ошибок. А у вас дочь давно взрослая, живет в областном центре, дома вас никто не ждет. Кому, как не вам, подстраховать родное отделение?
— Светлана Андреевна, подстраховать — это выйти на замену один раз, — твердо ответила я, глядя ей прямо в глаза. — А работать три уикенда подряд без продыху — это сознательное издевательство над моим здоровьем. Мне пятьдесят шесть лет, и я физически не могу проводить на ногах по двадцать четыре часа три недели подряд. К тому же, это грубейшее нарушение трудового законодательства.
Лицо заведующей мгновенно преобразилось, сладкий тон уступил место ледяной враждебности. Она наклонилась вперед, опершись локтями о стол.
— Трудовое законодательство вспомнили, Екатерина Семеновна? — недобро усмехнулась она. — Ну-ну. Послушайте меня внимательно. Кардиология — отделение тяжелое, здесь нужна молодая кровь, быстрая реакция, современные стандарты. А вы застряли в своем прошлом веке со своими тетрадочками и старыми методами. Если вам так тяжело физически, то, может быть, пришло время уступить дорогу молодым и перспективным? Напишите заявление по собственному желанию, уйдите красиво. Оформляйте пенсию, поезжайте на дачу, выращивайте кабачки. Зачем вам эти нервы?
— Я не собираюсь уходить, Светлана Андреевна, — тихо, но раздельно произнесла я. — До официальной пенсии мне работать еще полгода, и я планирую доработать их здесь, на своем рабочем месте. Моя квалификация подтверждена высшей категорией, и никаких нареканий к моей работе за тридцать два года не было.
— Ну, это пока не было, — заведующая ехидно прищурилась. — С сегодняшнего дня я буду лично проверять каждый ваш шаг, каждый журнал учета, каждую ампулу. И поверьте, я найду, к чему придраться. Ошибаются все, Екатерина Семеновна. А за каждую помарку вы у меня будете писать объяснительную. График останется без изменений. Идите работать.
Я вышла из кабинета с колотящимся сердцем. На посту дежурной медсестры стояла Алена — та самая племянница заведующей, ради которой затевалась вся эта грязная игра. Девушка сидела, уткнувшись в свой дорогой смартфон, лениво жуя жвачку. На ней был белоснежный халатик, явно подрезанный выше колен, и яркий маникюр, совершенно непозволительный для процедурной сестры.
— Алена, — обратилась я к ней, стараясь говорить профессионально. — На четвертом столе лежит история болезни пациента Смирнова из седьмой палаты. Нужно подготовить капельницу с поляризующей смесью. Врач расписал назначения еще полчаса назад.
— Ой, Екатерина Семеновна, сейчас, — недовольно протянула Алена, даже не отрывая взгляда от экрана. — У меня тут сообщение важное. И вообще, почему я должна все делать? Пусть дежурная санитарка отнесет штатив, а я потом подойду.
— Алена, это твои прямые обязанности, — строго сказала я. — Пациент Смирнов поступил с тяжелой аритмией. Каждое упущенное мгновение может стоить ему жизни. Убери телефон и немедленно займись процедурами.
Девушка нехотя поднялась, демонстративно закатив глаза и громко цокнув языком. Проходя мимо меня, она небрежно бросила:
— Ладно, ладно, не надо так кричать. Все равно скоро правила в отделении изменятся, тетя Света сказала, что старым ворчуньям тут недолго осталось командовать.
Ее наглость больно задела меня, но я промолчала, понимая, что любые эмоции сейчас — это слабость, которую заведующая использует против меня. Весь оставшийся день превратился в сущий ад. Светлана Андреевна сдержала свое обещание. Уже к обеду она вызвала меня к себе в кабинет, держа в руках журнал учета наркотических средств.
— Екатерина Семеновна, что это такое? — ледяным тоном спросила она, тыча ухоженным пальцем в страницу. — Почему здесь в дате от десятого октября цифра два исправлена? Вы что, правил заполнения не знаете? Пишите объяснительную.
— Светлана Андреевна, там просто чернила потекли на ручке, — попыталась объяснить я. — Я сразу же сделала сноску «исправленному верить» и поставила свою подпись, как того требуют инструкции.
— Никаких объяснений слушать не хочу. Пишите бумагу. И еще, почему на складе дезинфицирующих средств коробки стоят не по росту? Нарушение правил хранения. Тоже в объяснительную.
Я сидела в своем кабинете под вечер, уставшая до ломоты в суставах, и под копирку писала нелепые тексты:
«Объяснительная записка. По поводу исправления даты в журнале учета…»
Слезы обиды подступали к глазам, но я заставляла себя дышать ровно. В дверь негромко постучали. Это была Галина, моя давняя подруга и палатная медсестра, с которой мы вместе начинали работать еще в начале девяностых.
— Катя, можно к тебе? — тихо спросила она, проскальзывая в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь. В руках она держала две кружки с ароматным чаем из чабреца.
— Проходи, Галочка, — я устало сняла очки и потерла переносицу. — Вот, сижу, творчеством занимаюсь. Оказывается, за тридцать лет я так и не научилась коробки с дезрастворами расставлять.
— Господи, Кать, да все отделение уже шепчется, — Галина поставила кружку предо мной и села на краешек стула. — Светка совсем стыд потеряла. Прямым текстом своей Аленке говорит, что скоро та в этом кабинете хозяйкой сидеть будет. Выживает она тебя, Катюша. Специально изводит, чтобы ты сама заявление на стол швырнула. Эти три дежурства подряд — они же тебя просто добьют. Ты ведь гипертоник, у тебя давление под двести скачет после таких смен!
— Я знаю, Галя, — я сделала глоток теплого чая, который немного успокоил дрожь в руках. — Но уйти сейчас — значит признать, что они правы. Что я старая, профнепригодная, ненужная. Я ведь эту больницу строить помогала, мы субботники тут устраивали, на носилках больных таскали, когда лифты не работали. И теперь сдаться этой вертихвостке, которая кардиологию только по учебникам знает?
— Но здоровье-то дороже, Кать! — горячо возразила Галина. — Ну посмотри ты на эту Алену. Она же ампулы путает! Вчера вместо анальгина чуть но-шпу не набрала, благо я заметила. Ей же людей доверять нельзя, она убьет кого-нибудь!
— Вот именно поэтому я и не могу уйти, — твердо сказала я, глядя подруге в глаза. — Если я уйду, кто за этой девицей следить будет? Светлана Андреевна? Да ей только отчеты красивые нужны для главврача. А здесь живые люди лежат, у них сердца слабые.
Вечером, придя домой в свою пустую двухкомнатную квартиру, я долго не могла уснуть. Тишина давила на уши. Мой муж ушел из жизни пять лет назад, и работа оставалась единственным местом, где я чувствовала себя нужной, где я жила по-настоящему. Около десяти вечера зазвонил телефон — это была моя дочь Оля из областного центра.
— Привет, мамочка! — раздался в трубке ее веселый, родной голос. — Как ты там? Голос какой-то уставший. Опять на работе задержалась?
— Да так, доченька, бумаг много накопилось, — я постаралась придать голосу бодрости, чтобы не тревожить дочь. У нее самой маленькие дети, куча забот.
— Мам, я же слышу, что что-то не так, — встревожилась Оля. — Ну-ка рассказывай. Опять твоя новая начальница лютует?
Я не выдержала и вкратце рассказала ей про новый график и бесконечные объяснительные. Оля на том конце провода просто закипела от возмущения.
— Мама, это же самый настоящий произвол! — кричала она в трубку. — Напиши на нее жалобу в трудовую инспекцию! Или вообще увольняйся, переезжай к нам. Будешь с внуками сидеть, мы тебе комнату выделим. Хватит гробить себя за эти копейки в своей районной больнице!
— Олечка, милая, спасибо тебе, — слеза все-таки скатилась по моей щеке. — Но я не могу просто так сбежать. Моя работа — это моя жизнь. Я должна уйти с гордо поднятой головой, а не как побитая собака, которую выгнали за ненадобностью. Я справлюсь, доченька. Не волнуйся.
Положив трубку, я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела немолодая женщина с усталыми глазами, залегшими тенями под ними и седыми прядями в волосах. Но в этих глазах еще горел тот самый огонек упрямства, который помогал мне выстоять в самые тяжелые годы. Я поправила плечи и твердо решила: я выйду на эти дежурства. И отработаю их так, чтобы ни одна живая душа не смогла упрекнуть меня ни в чем.
Первая субботняя смена прошла относительно спокойно, если не считать того, что Светлана Андреевна примчалась в отделение в девять утра в свой выходной только для того, чтобы проверить чистоту плинтусов в процедурном кабинете. Не найдя пыли, она лишь недовольно поджала губы и ушла, не проронив ни слова.
Но настоящая буря грянула в следующее воскресенье — это было второе дежурство из моего каторжного графика. Погода за окном стояла отвратительная: мелкий, холодный ноябрьский дождь со снегом хлестал по стеклам, завывал пронизывающий ветер. В такие дни у кардиологических больных всегда обострения — атмосферное давление скакало, как сумасшедшее. Отделение было переполнено, свободными оставались только две койки в коридоре.
В ту смену дежурным врачом был молодой ординатор Игорь Васильевич — парень толковый, но еще робкий, не набравшийся опыта в экстремальных ситуациях. А на посту вместе со мной дежурила Алена. Заведующая специально поставила ее со мной, чтобы та «набиралась опыта под присмотром лучшего сотрудника», а на самом деле — просто чтобы облегчить племяннице жизнь, ведь всю основную работу выполняла я.
К трем часам ночи я буквально валилась с ног. Поясница ныла, ноги гудели так, словно их налили свинцом. Алена благополучно дремала на кожаном диванчике в сестринской, укрывшись махровым пледом и обняв свой неизменный телефон. Я решила не трогать ее — пусть спит, лишь бы под ногами не путалась. Я как раз заканчивала раскладывать таблетки по стаканчикам на утренний раздаточный стол, когда в коридоре раздался прерывистый, хриплый стон, переходящий в бульканье.
Мой многолетний профессиональный инстинкт сработал мгновенно. Я бросила коробку с лекарствами и бросилась в седьмую палату. Источником звука был Семен Петрович — тот самый пожилой пациент с тяжелой постинфарктной кардиомиопатией, о котором я так пеклась. Он сидел на кровати, широко раскрыв рот, судорожно хватая воздух. Губы его посинели, лицо покрылось крупным холодным потом, а из груди доносились громкие, влажные хрипы, слышные даже на расстоянии. Это был классический отек легких — смертельно опасное состояние, когда счет идет на минуты.
— Семен Петрович, тише, тише, дышите спокойно, — я мгновенно приподняла головной конец кровати, чтобы облегчить ему дыхание. — Сейчас поможем, потерпите.
Я выскочила в коридор и громко, но без паники крикнула:
— Алена! Игорь Васильевич! Срочно в седьмую палату! Отек легких!
Игорь Васильевич выбежал из ординаторской на ходу натягивая халат. Из сестринской, потирая заспанные глаза и зевая, лениво вышла Алена.
— Ой, ну что вы так кричите среди ночи? — недовольно пробормотала она. — Подумаешь, задыхается кто-то…
— Алена, бегом за дефибриллятором и реанимационной укладкой! — прикрикнула я на нее так, что она аж подпрыгнула на месте от неожиданности. — Игорь Васильевич, сатурация падает, семьдесят восемь! Нужно немедленно подключать кислород и вводить препараты!
Молодой врач растерялся, глядя на синеющего пациента. У него от страха задрожали руки.
— Так… надо… надо лазикс… и морфин… — забормотал он, лихорадочно вспоминая учебники. — И строфантин… Наберите строфантин, быстро!
— Алена, строфантин и лазикс, быстро на пост в шкаф! — скомандовала я племяннице заведующей, которая наконец поняла серьезность ситуации и застыла у дверей палаты с побелевшим лицом.
Она бросилась к шкафу с медикаментами. Я в это время умело крепила маску кислородного концентратора на лицо Семена Петровича, шепча ему успокаивающие слова. Мужчина судорожно сжимал мою руку своими ледяными пальцами, в его глазах застыл первобытный страх смерти.
Через полминуты прибежала Алена. Ее руки тряслись так, что ампулы в коробке громко звенели. Она держала в руках шприц и лихорадочно пыталась набрать лекарство из темного стеклянного флакона.
Я машинально бросила взгляд на ампулу, которую она оставила на прикроватной тумбочке, и у меня волосы зашевелились на голове. Это был калия хлорид — концентрированный раствор, который при быстром внутривенном введении вызывает мгновенную остановку сердца. В панике и спешке Алена перепутала похожие ампулы, стоявшие рядом на полке шкафа.
— Стой! — крикнула я, на лету перехватывая руку Алены, которая уже собиралась ввести иглу в катетер пациента. — Что ты делаешь?! Ты бы ему сейчас сердце остановила на месте!
Шприц выскользнул из ослабевших пальцев Алены и со звоном упал на кафельный пол, разбившись вдребезги. Девушка издала тихий писк, прижала руки к губам и начала медленно оседать на пол, заливаясь беззвучными слезами страха.
— Я не хотела… я не посмотрела… ампулы похожие… — запричитала она, забившись в угол палаты.
— В сторону! — хладнокровно скомандовала я, отталкивая ее плечом.
В этот критический момент во мне проснулась та самая Екатерина Семеновна, которая за тридцать лет видела десятки смертей и реанимаций. Страх улетучился, уступив место ледяной профессиональной сосредоточенности. Я понимала: если сейчас запаникую и я, Семен Петрович умрет прямо у нас на глазах.
— Игорь Васильевич, возьмите себя в руки! — жестко скомандовала я молодому доктору, который от увиденного окончательно впал в ступор. — Слушайте мою команду. Я сейчас набираю лазикс — четыре кубика внутривенно струйно. Вы контролируете давление каждые две минуты. Готовим нитроглицерин под язык.
Я стремительно бросилась на пост, секунды казались часами. Мои пальцы действовали с феноменальной точностью: щелчок ампулы, быстрый набор препарата в шприц, вытеснение воздуха — все доведено до автоматизма за три десятка лет. Вернувшись в палату, я аккуратно ввела лазикс в катетер.
— Давление сто шестьдесят на сто, — дрожащим голосом доложил Игорь Васильевич, прижимая фонендоскоп к руке пациента.
— Отлично. Даем нитроглицерин. Кислород на максимум, — я перевела тумблер концентратора. — Дышите, Семен Петрович, дышите, мой хороший. Сейчас водичка из легких уйдет, станет легче. Я с вами, все хорошо.
Пациент продолжал хрипеть, но синева губ начала постепенно уступать место нормальному розоватому оттенку. В этот момент дверь палаты резко распахнулась.
На пороге стоял главный врач больницы, пятидесятивосьмилетний Михаил Albertovich. Как выяснилось позже, он приехал в больницу среди ночи из-за экстренного случая в хирургии и, проходя мимо нашего корпуса, решил заглянуть в кардиологию, привлеченный необычным шумом и включенным светом.
Он мгновенно оценил ситуацию: синеющий пациент на кровати, бледный, трясущийся ординатор с тонометром, рыдающая в углу медсестра Алена среди осколков разбитого шприца и я — сосредоточенная, собранная, с зажатым в руках новым шприцем с лекарством, уверенно вводящая препарат.
Михаил Альбертович не стал мешать. Он молча подошел ближе, наблюдая за моими действиями. Я не отвлекалась на его присутствие — для меня сейчас существовал только задыхающийся Семен Петрович.
Прошло еще пять мучительных минут. Наконец, лазикс подействовал. Хрипы в груди больного стали заметно тише, дыхание выровнялось, он сделал глубокий, полноценный вдох и его глаза благодарно закрылись.
— Давление сто тридцать на восемьдесят, сатурация девяносто четыре, — с явным облегчением выдохнул Игорь Васильевич, вытирая пот со лба.
Михаил Альбертович сделал шаг вперед. Его суровое, волевое лицо выражало глубокую задумчивость. Он подошел к постели больного, аккуратно потрогал его пульс, посмотрел на монитор.
— Отличная работа, Екатерина Семеновна, — негромко, но веско произнес главный врач. — Сработали как первоклассный реаниматолог. Спасенная жизнь — на вашем счету.
Он протянул мне руку и крепко, по-мужски пожал мои огрубевшие от бесконечных дезрастворов пальцы прямо у постели спасенного пациента, который уже слабо, но благодарно улыбался нам из-под кислородной маски.
Затем главврач перевел взгляд на пол, где лежали осколки шприца, и на Алену, которая продолжала тихо всхлипывать в углу.
— А теперь объясните мне, что здесь произошло? — его голос стал ледяным. — Почему дежурная медсестра находится в состоянии истерики и почему на полу разбитые ампулы?
Игорь Васильевич, все еще заикаясь от пережитого стресса, честно рассказал все, как было:
— Михаил Альбертович… Семен Петрович начал задыхаться. Алена испугалась, растерялась. Она… она перепутала ампулы. Набрала калия хлорид вместо лазикса. Если бы Екатерина Семеновна буквально силой не перехватила ее руку в последний момент, пациента бы уже не было в живых. Екатерина Семеновна сама все сделала, сама спасла его.
Главврач медленно поднял с пола уцелевшее донышко ампулы, на котором четко читалась надпись «Калия хлорид 10%».
— Так… — протянул он, и от его тихого голоса Алена сжалась еще сильнее. — Понятно. Екатерина Семеновна, сдайте смену утренней бригаде и в девять ноль-ноль жду вас у себя в кабинете. Вместе с вашей заведующей Светланой Андреевной. И эту… — он кивнул на Алену, — тоже прихватите.
В девять утра в просторном кабинете главного врача царило тяжелое, гнетущее молчание. Светлана Андреевна, примчавшаяся из дома по первому звонку, сидела на стуле, бледная, но пытающаяся сохранить маску деловой уверенности. Рядом стояла заплаканная Алена, у которой от страха тряслись колени. Я сидела напротив, чувствуя невероятную усталость после бессонной, безумной ночи, но внутри меня было абсолютное, звенящее спокойствие.
— Ну что, Светлана Андреевна, — начал Михаил Альбертович, медленно перебирая бумаги на своем столе. — Расскажите мне, как так получилось, что в вашем отделении на дежурство выходят люди, которые путают лазикс с концентрированным калием? Вы понимаете, что мы сегодня ночью едва не получили труп и уголовное дело на всю больницу?
— Михаил Альбертович, это трагическая случайность! — запричитала заведующая, ее фальшивый лоск окончательно слетел. — Алена — молодая специалистка, она просто переволновалась, первый раз с таким тяжелым случаем столкнулась… Она способная девочка, просто ей нужно время…
— Способная девочка? — перебил ее главврач, и его кулак тяжело опустился на стол. — Да она профнепригодна! Она не знает элементарной фармакологии и правил оказания неотложной помощи! Но самое интересное не это. Я тут поднял графики дежурств за последний месяц, которые вы мне на утверждение приносили. И что же я вижу? Наша старейшая, опытнейшая медсестра Екатерина Семеновна, у которой стаж тридцать два года, стоит в графике три выходных подряд! В праздничные дни! В самые тяжелые смены!
Светлана Андреевна попыталась что-то сказать, но главврач не дал ей вставить ни слова.
— Вы думаете, я глупый человек, Светлана Андреевна? — продолжил он, глядя на нее с глубоким презрением. — Я прекрасно знаю, как выживают неугодных сотрудников. Вы решили устроить Екатерине Семеновне сладкую жизнь перед пенсией, чтобы освободить место для своей бестолковой племянницы? Завалили ее объяснительными по пустякам? У меня на столе лежит стопка ее бумаг за прошлую неделю — из-за неправильно поставленной точки в журнале! Вы в своем уме вообще?
— Значит так, — жестко подытожил главный врач. — Мое решение следующее. Светлане Андреевне объявляется строгий выговор за нарушение трудового законодательства, кумовство и халатное отношение к подбору кадров. С занесением в личное дело. Племянница ваша, Алена, пишет заявление об увольнении прямо сейчас, по собственному желанию. Если через полчаса заявления не будет на моем столе, я передаю дело в прокуратуру по факту покушения на убийство по неосторожности. Вы меня поняли?
Алена быстро закивала головой, всхлипывая, и схватила ручку, чтобы написать заявление прямо на углу стола главврача.
Михаил Альбертович повернулся ко мне, и его суровое лицо мгновенно потеплело.
— А с вами, Екатерина Семеновна, у меня другой разговор. В нашем медобъединении давно вакантна должность главного методиста по сестринскому делу всей районной больницы. Мне нужен человек с колоссальным опытом, железными нервами и безупречной репутацией. Тот, кто сможет обучать молодых медсестер и контролировать стандарты работы во всех отделениях. Оклад там в полтора раза выше вашего нынешнего, подчинение напрямую мне, рабочий день — строгая пятидневка без всяких ночных дежурств. Вы согласны?
Я посмотрела на Светлану Андреевну. Бывшая гроза отделения сидела, съежившись, не смея поднять на меня глаза. Вся ее спесь, все ее величие испарились в один миг. А ведь еще вчера она пророчила мне дачу и выращивание кабачков.
— Я согласна, Михаил Альбертович, — спокойно ответила я. — Спасибо за доверие. Я с удовольствием займусь обучением молодежи. Похоже, это сейчас действительно жизненно необходимо нашей больнице.
Я вышла из кабинета главного врача с легким, почти невесомым сердцем. Ноябрьский дождь за окном прекратился, сквозь тяжелые тучи робко пробивался первый луч холодного осеннего солнца. Я шла по коридору своего родного кардиологического отделения, и пациенты, как обычно, улыбались мне и здоровались. Я знала, что впереди у меня новая, интересная работа, где мой опыт и знания будут ценить по достоинству. А справедливость… она все-таки существует, даже если за нее приходится бороться до самого конца.
А как вы считаете, должна ли была Екатерина Семеновна пожалеть молодую Алену и скрыть ее ошибку, или она поступила абсолютно правильно и справедливо?
