Рассказ: Дочь устроила художественную мастерскую в комнате отца, не веря в его болезнь

София с трудом втиснула в узкий дверной проём третий подрамник, обтянутый крупнозернистым льном. Угол рамы глухо ударился о наличник, оставив на светлых обоях короткую шероховатую борозду.

Она перевела дух, прислонила холст к стене и оглядела большую комнату отца. Здесь было именно то, о чём она мечтала последние полгода: высокий потолок сталинского дома, широкий эркер и ровный, чистый свет с северо-востока, не дающий бликов на масляной краске.

В её собственной десятиметровой спальне, выходившей в тёмный двор-колодец, полотна такого формата даже развернуть было негде. К тому же там стоял старый платяной шкаф, занимавший треть полезной площади.

— Ничего страшного, — вслух сказала София, расправляя затекшие плечи. — Папа всё равно приходит со своего завода только к шести. Посидит пока на кухне или у меня, чай попьёт, полистает газеты.

Она решительно взялась за край тяжёлого письменного стола, заваленного чертежами и техническими журналами, и сдвинула его в глухой угол к шкафу. На освободившемся месте у окна встали два тяжёлых складных мольберта.

На паркете София расстелила полиэтиленовую плёнку, прижав её по краям стопками старых справочников по машиностроению. Затем наступила очередь материалов.

Из двух объёмных сумок на низкий журнальный столик перекочевали жестяные тюбики с масляной краской, бутыль льняного масла и две полулитровые ёмкости с пиненом и даммарным лаком. Открутив плотную крышку растворителя, София плеснула немного в металлическую маслёнку, прикреплённую к деревянной палитре.

Комната мгновенно наполнилась резким, смолистым, едким запахом скипидара и хвои. Для неё этот аромат был привычным, бодрящим, обещающим скорый прорыв на кураторской выставке, до которой оставалось всего три недели.

В углу тихо, едва слышно шелестел массивный белый прибор — медицинский очиститель воздуха с многоступенчатым угольным фильтром. София подошла к нему, поморщилась от монотонного гула и без колебаний выдернула шнур из розетки, чтобы подключить переноску со студийным прожектором.

— Хватит тут стерильность разводить, — пробормотала она, протирая палитру ветошью. — Живой дом должен пахнуть делом, а не процедурным кабинетом.

К пяти часам работа уже кипела вовсю. На самом большом холсте темнели густые сине-зелёные подмалёвки, на палитре лежали жирные комья кадмия и охры, а воздух стал настолько плотным, что першило в горле даже у неё самой.

В коридоре щёлкнул замок входной двери. Раздался шорох снимаемого плаща, а следом — короткий, сухой, спазматический звук, похожий на подавленный кашель.

София отложила широкую флейцевую кисть и вышла в прихожую, вытирая перепачканные краской пальцы о старую тряпку. На лице её сияла торжествующая, немного виноватая улыбка.

— Пап, только ты сразу не сердись! — заговорила она с порога комнаты. — Мне куратор из галереи дал всего двадцать дней, понимаешь? Либо я показываю три масштабных холста, либо моё место отдают парню из Питера.

Павел Андреевич стоял у вешалки, опираясь рукой на обувную тумбу. Его серое демисезонное пальто ещё висело на одном плече, а лицо приобрело странный, землистый оттенок.

Он сделал судорожный вдох, но воздух словно застрял в гортани, издав тонкий сиплый свист. Мужчина прижал кулак к грудине и закашлялся — глубоко, глухо, сотрясаясь всем телом.

— Соня… — выдавил он хриплым, прерывающимся голосом. — Что это… в квартире?

— Это просто масло и пинен, пап! — быстро защебетала она, подходя ближе и беря его за рукав. — Растворитель высшей очистки, художественный, натуральная смола. Пойдём, я тебе покажу, как там красиво падает свет!

Отец отстранил её руку, сделал два шага по направлению к своей комнате и замер на пороге. Его глаза расширились от изумления и нарастающего бессильного гнева.

— Ты… выключила очиститель? — спросил он, и голос его сорвался на свистящий шёпот.

— Мне розетка была нужна для лампы, — София развела руками, искренне не понимая масштаба трагедии. — И вообще, пап, ты пять лет носишься с этими фильтрами. Тебе полезно подышать чем-то живым, творческим, лесным духом!

Павел Андреевич не ответил. Он судорожно полез во внутренний карман пиджака, вытащил серебристый баллончик дозированного ингалятора, встряхнул его и, запрокинув голову, сделал две глубокие ингаляции.

София слегка нахмурилась, наблюдая за привычным ритуалом. Ей всегда казалось, что отец слегка преувеличивает свои страдания, используя болезнь как щит от внешнего мира после маминого ухода.

— Ну вот, принял лекарство, и всё в порядке, — мягко сказала она. — Я постелила тебе в маленькой комнате, там тихо, окна во двор. Поживи там пару недель, ладно?

Павел Андреевич опёрся о дверной косяк. Его дыхание стало шумным, выдох заметно удлинился, сопровождаясь свистом, словно внутри него сдувался проколотый резиновый мяч.

— Убирай, — сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза.

— Что убирать? — не поняла София.

— Всё. Немедленно. В коридор, на балкон, куда хочешь. Чтобы через час здесь не осталось ни капли химии.

Обида горячей волной ударила Софии в виски. Она столько часов таскала эти подрамники на четвёртый этаж, она уже поймала композицию, уже видела будущую работу в каталоге, а он встречает её ультиматумом.

— Ты даже не взглянул на холст! — крикнула она, сжимая кулаки. — Тебе плевать на мою выставку, на всё моё будущее плевать! Тебе лишь бы твои линейки лежали параллельно и пылинки строем ходили!

— У меня бронхиальная астма, Соня, — медленно, раздельно произнёс отец, и крылья его носа побелели от напряжения. — Не каприз. Не плохое настроение. У меня тяжёлая смешанная форма с химическим триггером.

— Но это натуральный пинен! Там нет никакой химии, это сосновая вытяжка!

— Летучие углеводороды, — отрезал он, закашлявшись снова, на этот раз сгибаясь почти пополам. — Закрой дверь. Я иду в маленькую комнату. У тебя… сорок минут.

Он повернулся и, волоча ноги, побрёл по узкому коридору в её бывшую детскую. Дверь за ним захлопнулась с сухим щелчком.

София стояла среди своего творческого беспорядка, чувствуя, как внутри закипает глухое упрямство. Она вернулась к мольберту, схватила мастихин и яростно размазала по холсту широкую полосу ультрамарина.

Она была уверена, что отец просто встал в позу. Всю жизнь он работал ведущим инженером-конструктором, привык, чтобы узлы и механизмы подчинялись его чертежам, и теперь пытался так же чертить её жизнь.

«Поворчит и успокоится, — подумала она, приоткрывая форточку в эркере на два пальца. — Примет таблетку, поспит. Завтра суббота, увидит, как я продвинулась, и отойдёт».

Она включила воздухоочиститель обратно, но перевела его в самый тихий ночной режим, чтобы не заглушал музыку в наушниках. Индикатор на панели прибора тут же окрасился в тревожный багровый цвет, но София не обратила на это внимания.

Она писала до двух часов ночи, пока от усталости не начали дрожать колени. Вымыв кисти в банке с растворителем и плотно прикрыв дверь в мастерскую, София ушла спать на диван в гостиную, чувствуя себя непонятым, гонимым художником.

Утро началось не с будильника, а со странного, пугающего звука. Из коридора доносился свистящий, натужный хрип, сменяющийся глухими, захлёбывающимися хлопками кашля.

София отбросила плед, вскочила на ноги и вышла в коридор. Было едва за семь утра, сквозь матовое стекло кухонной двери пробивался серый рассвет.

На кухонном табурете сидел отец. Он был в пижамных брюках и расстёгнутой фланелевой рубашке; его плечи были высоко подняты, голова вжата, а пальцы судорожно сжимали край столешницы.

Каждый вдох давался ему с видимым мучением: мышцы шеи напрягались так, что выступали толстые жилы, а на выдохе из груди вырывался тонкий птичий свист. Губы Павла Андреевича отливали синевой.

— Пап? — испуганно позвала София, подходя ближе. — Тебе плохо?

Отец медленно поднял на неё глаза, налитые кровью и влажные от непролитых слёз удушья. На столе перед ним лежал продолговатый белый пластиковый прибор с градуированной шкалой и подвижной стрелкой.

Рядом лежала общая тетрадь в клетку, раскрытая на странице с аккуратно начерченным графиком. София узнала руку отца — строгие инженерные линии, даты, пометки времени.

Павел Андреевич указал дрожащим пальцем на пластиковую трубку. Затем он с видимым усилием поднёс её к синеватым губам, набрал остатки воздуха в лёгкие и резко, изо всех сил дунул внутрь.

Стрелка со скрипом скользнула по шкале и замерла на отметке двести тридцать. Мужчина отнял трубку от рта и уронил голову на грудь, задыхаясь от собственной попытки.

— Смотри, — прохрипел он, едва шевеля белыми губами.

София нерешительно сделала шаг к столу и взглянула на прибор. Она видела эту штуку в ванной сотни раз, но никогда не интересовалась, как она работает.

— Что это? — тихо спросила она.

— Пикфлоуметр, — с паузами, экономя каждое слово, выговорил отец. — Измеряет… пиковую скорость выдоха. Моя норма… пятьсот двадцать.

Он ткнул пальцем в тетрадь. Там зелёным карандашом была проведена горизонтальная черта на уровне пятисот, и точки замеров за последние три месяца послушно вились вокруг неё.

Вчерашний вечерний замер стоял на отметке триста пятьдесят. А сегодняшняя утренняя точка стояла внизу, в зоне, обведённой жирным красным маркером.

— Это… из-за сквозняка? — неуверенно предположила София, чувствуя, как внутри неприятно сжимается желудок.

— Это… токсический бронхоспазм, — отец с трудом выпрямился, упёрся кулаками в колени и посмотрел на неё взглядом, в котором не было злости — только бесконечная, ледяная усталость. — Твой «лесной дух». Твоя «творческая атмосфера». Ниже двухсот пятидесяти… вызывают реанимацию.

— Пап, ну прости, я же не знала, что прямо настолько… — начала она, но слова застряли у неё в горле.

Павел Андреевич тяжело поднялся. Его покачнуло, он ухватился за край холодильника, переждал волну дурноты и, не говоря больше ни слова, двинулся в коридор.

София пошла за ним, наблюдая, как он шаг за шагом преодолевает расстояние до большой комнаты. В его фигуре появилась какая-то страшная, механическая решимость человека, борющегося за выживание.

Он распахнул дверь мастерской. За ночь комната пропиталась парами растворителя насквозь, даже сквозь приоткрытую форточку воздух был тягучим и сладковато-удушливым.

Отец шагнул внутрь, схватил обе стеклянные банки с пиненом и даммарным лаком, закрутил крышки и вышел в прихожую. София замерла, не понимая его намерений.

Он открыл массивную входную дверь квартиры, выставил банки на цементный пол лестничной площадки у мусоропровода и вернулся в комнату. Следом в его руках оказались металлические маслёнки, испачканные палитры и коробки с масляными тюбиками.

— Папа, стой! Что ты делаешь?! — закричала София, бросаясь ему наперерез. — Это дорогие материалы! Краски стоят половину моей стипендии за полгода!

Она попыталась перехватить его руку, но отец дёрнул плечом с неожиданной, сухой силой. Его дыхание клокотало, из горла вырывались сиплые стоны, пот катился по лбу градом, заливая глаза.

— На площадку, — выдавил он, вынося очередную партию тюбиков. — Или на помойку. Выбирай.

— Ты не имеешь права! Это моя работа! Моя жизнь! — со слезами крикнула она, хватаясь за ножку мольберта, к которому был прикреплён начатый холст. — Ты всю жизнь сидел в своих чертежах и меня хочешь запереть в ящик! Почему ты не можешь просто поддержать меня?!

Павел Андреевич остановился посреди комнаты. Он посмотрел на большой подрамник, на густые разводы синей краски, затем перевёл взгляд на дочь.

— Я оплачивал твои курсы четыре года, Соня, — сказал он хриплым шепотом, и каждое слово давалось ему с видимой физической болью. — Я покупал тебе планшеты и бумагу. Но своими лёгкими… я твою выставку оплачивать не буду.

Он взялся за верхний край подрамника. Краска на холсте была ещё совсем сырой.

— Не трогай, смажешь! — в ужасе взвизгнула София.

— Тогда бери сама, — сказал отец, отступая на шаг и приваливаясь спиной к шкафу. — Бери и выноси. Сейчас. При мне.

София смотрела на него сквозь пелену злых слёз. Ей хотелось швырнуть палитру в стену, хотелось хлопнуть дверью и уйти навсегда, доказать ему, что искусство выше его дурацких медицинских предписаний.

Но тут отец осел на пол прямо у книжного шкафа. Ноги его подогнулись, голова запрокинулась назад, ударившись о корешки книг, а рот открылся в беззвучной, страшной попытке поймать хоть глоток чистого воздуха.

Его пальцы царапали ворс ковра, пытаясь подтянуться, но тело не слушалось. Губы стали отчётливо фиолетовыми.

Вся спесь, вся обида и творческая гордость вылетели из головы Софии в одну секунду, сменившись ледяным, первобытным ужасом. Она вдруг с абсолютной ясностью поняла: он не играет. Он не манипулирует. Он прямо сейчас, на её глазах, действительно умирает от нехватки кислорода.

— Папа! — взвыла она, падая рядом с ним на колени. — Папочка, дыши, пожалуйста! Где лекарство? Где небулайзер?!

Отец слабо шевельнул рукой в сторону ванной комнаты. София сорвалась с места, скользя носками по гладкому паркету, влетела в ванную и схватила с полки пластиковый кейс с компрессорным ингалятором и ампулами.

Через две минуты компрессор мерно и настойчиво загудел на журнальном столике. Отец сидел на полу, прижимая к лицу прозрачную пластиковую маску, из которой тонкими белыми клубами валил лекарственный пар.

София, не теряя ни секунды, бросилась в комнату. Она больше не жалела ни холстов, ни невысохших мазков. Схватив первый подрамник, она вытащила его в общий тамбур, прислонив к пыльной стене у лифта.

Затем последовали второй и третий. Она вынесла мольберты, собрала в охапку полиэтиленовую плёнку, сгребла в мусорный пакет все тряпки, пропитанные скипидаром, и выставила за порог даже баночки с разбавителями.

Вернувшись, она распахнула оба огромных окна настежь. Морозный, резкий ноябрьский воздух хлынул в комнату упругой волной, взметнув занавески и сдувая ядовитый дух застоявшейся краски.

Она подошла к очистителю воздуха, включила его в сеть и выставила максимальный, турборежим. Прибор взревел вентилятором, втягивая остатки паров в свои многослойные угольные кассеты.

Отец всё ещё сидел у шкафа, опустив маску на колени. Дыхание его оставалось тяжёлым, прерывистым, но синева с губ начала медленно сходить, уступая место смертельной бледности.

— Я всё убрала, пап, — тихо сказала София, стоя посреди выстуженной, пустой комнаты и обнимая себя за плечи от холода. — Там… на площадке всё.

Павел Андреевич закрыл глаза и утвердительно качнул головой. Говорить он пока не мог.

София ушла в коридор, достала телефон и набрала номер своей сокурсницы Алины, у которой был старый универсал.

— Алин, привет, — стараясь, чтобы голос не дрожал, проговорила она в трубку. — Слушай, выручай. Мне нужно срочно перевезти три больших холста и коробки. Помнишь, ты говорила про гараж твоего парня на окраине, который можно под мастерскую снять? Он ещё свободен?

Она слушала торопливый ответ подруги, глядя на свои перепачканные пальцы. Запах пинена, въевшийся в кожу под ногтями, теперь казался ей не романтичным ароматом богемы, а резким, удушливым запахом чужой беды.

Через два часа они с Алиной уже грузили громоздкие холсты в багажник универсала у подъезда. Ноябрьский ветер бросал в лицо мелкую ледяную крупу.

— Ты чего такая дёрганая? — спросила Алина, захлопывая тяжёлую заднюю дверь машины. — Отец устроил скандал из-за запаха?

София подняла глаза к окнам четвёртого этажа. Одно из окон в большой комнате всё ещё было приоткрыто на вертикальное проветривание, а за стеклом ровным, спокойным зелёным светом горел круглый индикатор очистителя воздуха.

— Нет, — тихо ответила София, пряча озябшие руки в карманы куртки. — Никакого скандала не было. Он просто показал мне график.

Она села в машину на переднее сиденье и посмотрела на свои колени. Впереди был холодный сырой гараж, обогреватель-ветерок и сумасшедшая работа по ночам, чтобы успеть к выставке.

Но когда машина тронулась, выворачивая из тихого заводского двора на проспект, София впервые за долгое время сделала глубокий, полный вдох и поняла, как легко и незаметно достаётся человеку обычный воздух, пока его не приходится отвоёвывать по миллилитрам.

А вам приходилось сталкиваться с ситуацией, когда увлечения близких становились прямой угрозой здоровью других членов семьи?