Дочь давила на мать внуком, чтобы та платила за их красивую жизнь
Пакет с антоновскими яблоками оттягивал руку так, что пальцы онемели. Я стояла у подъезда многоэтажки, где жила моя дочь Лариса, и зябко куталась в осеннее пальто. На улице моросил мелкий, противный дождь, а ветер так и норовил залезть под воротник. Я приехала без предупреждения, хотела сделать сюрприз своему десятилетнему внуку Тёмочке — он просто обожал мою яблочную шарлотку. Но подняться в квартиру мне было не суждено.
Телефон в кармане запел знакомую мелодию. Я торопливо вытащила его, надеясь услышать звонкий голосок внука, но в трубке раздался сухой, деловой голос дочери.
— Мама, ты где? — без приветствия спросила Лариса.
— Да вот, Ларочка, у вашего подъезда стою, — улыбнулась я, перекладывая тяжелый пакет в другую руку. — Яблок привезла свежих, Тёмочке на пирог. Откроешь домофон?
В трубке повисла тяжелая, раздраженная пауза. Я прямо физически почувствовала, как на том конце провода дочь недовольно поморщилась.
— Мама, ну какие яблоки? — со вздохом произнесла она. — У Тёмы сейчас индивидуальное занятие с репетитором по английскому, потом ментальная арифметика. Нам некогда чаи распивать. И вообще, ты взнос на этот месяц перевела? Без твоего участия мы не сможем оплатить репетитора. Без взноса бабушки мы сегодня гостей не принимаем. Так что извини, мы заняты.
— Ларочка, но я же только яблоки занести… — растерянно пробормотала я. — Хоть на минутку на Тёму взглянуть.
— Мама, ты же не чужая бабушка, должна понимать, что у ребенка плотный график и серьезное будущее, — отрезала дочь. — Будут деньги — будет и встреча. Всё, мне некогда.
В трубке раздались короткие гудки. Я медленно опустила руку с телефоном. Пакет с яблоками казался теперь неподъемным. Я посмотрела на темные окна квартиры на седьмом этаже. Сердце сжалось от такой привычной, но от этого не менее острой обиды. Родная дочь только что прямым текстом выставила мне счет за право увидеть внука. И это было только началом нашей долгой и мучительной финансовой драмы.
Мне пятьдесят девять лет. Всю жизнь я проработала главным бухгалтером на небольшом предприятии. Звезд с неба не хватала, но копеечку копить умела. Жили мы с покойным мужем скромно, всё лучшее старались отдать Ларочке. Она у нас выросла девочкой видной, амбициозной. В двадцать четыре года выскочила замуж за Игоря. Игорь тогда казался перспективным парнем: работал в крупной логистической компании, быстро рос по службе. Лариса сразу же уволилась со своей скромной должности в банке и полностью посвятила себя «созданию уюта» и воспитанию Тёмочки.
До поры до времени у них всё складывалось прекрасно. Игорь хорошо зарабатывал, они купили просторную квартиру в ипотеку, Лариса начала одеваться в дорогих бутиках, Тёму устроили в частную школу «Эрудит», где один месяц обучения стоил как две моих месячных зарплаты. Они регулярно летали на отдых, выкладывали красивые фотографии в социальные сети. Я радовалась за дочь. Ну и сама, конечно, по мере сил помогала: то Тёмочке на день рождения велосипед дорогой куплю, то зимний комбинезон оплачу. Лариса принимала это как должное, с легкой, снисходительной улыбкой.
Но полгода назад всё рухнуло. Компания Игоря попала под жесткие санкции, начались сокращения, и зятя попросту выставили за дверь. С его узкой специализацией найти такую же высокооплачиваемую работу в один миг оказалось невозможно. Игорь засел дома, впал в депрессию, хватал случайные подработки, которых едва хватало на покрытие ипотечного платежа. Красивая жизнь, к которой так привыкла Лариса, затрещала по швам.
Вот тогда-то дочь и вспомнила обо мне по-настоящему.
Первый тревожный звоночек прозвучал три месяца назад. Лариса приехала ко мне без предупреждения, заплаканная, бледная. Я сразу же засуетилась, налила ей горячего чаю, достала печенье.
— Мамочка, у нас катастрофа, — всхлипывала она, размазывая дорогую тушь по щекам. — Игорю опять задерживают выплаты. А у Тёмы подходит срок оплаты за частную школу. Если мы не внесем сорок тысяч до пятницы, его отчислят! Ты представляешь, какой это стресс для ребенка? Его же лишат привычного круга общения, там ведь учатся дети приличных людей!
— Ларочка, — растерялась я. — Но сорок тысяч — это огромные деньги для меня. У меня ведь только пенсия да небольшая подработка на полставки.
— Мама, но у тебя же есть сбережения! — Лариса резко перестала плакать и в упор посмотрела на меня своими цепкими, серыми глазами. — Ты же сама говорила, что откладываешь на что-то.
Я похолодела. Да, у меня действительно были сбережения. Чуть больше четырехсот тысяч рублей, которые я собирала буквально по крупицам последние пять лет. Но эти деньги имели вполне конкретное, жизненно важное назначение. Мои зубы оставляли желать лучшего. Из-за давних проблем с деснами я потеряла почти все жевательные зубы, оставшиеся едва держались. Врач в клинике вынес вердикт: нужна полная реконструкция, имплантация, иначе скоро я просто не смогу нормально питаться. Сумма договора составляла как раз около четырехсот пятидесяти тысяч. Я терпела постоянную боль, стеснялась улыбаться и жила мечтой, что вот-вот закрою этот вопрос и вздохну с облегчением.
— Лариса, эти деньги — на мое лечение, — тихо сказала я. — Мне нужно делать имплантацию. Ты же знаешь, как я мучаюсь.
Дочь пренебрежительно фыркнула, махнув рукой.
— Ой, мама, ну какие импланты? В твоем возрасте можно и с протезом-«бабочкой» походить, его вообще не видно. Или обычную пластиковую челюсть поставить, все пенсионеры так живут и не жалуются! А у Тёмочки сейчас формируется будущее! Неужели тебе какая-то пластмасса во рту дороже родного внука? Ты же не чужая бабушка, в конце концов! Помоги нам, мы всё отдадим, как только Игорь устроится.
Под этим диким, несправедливым давлением я сломалась. Мысль о том, что из-за моей «жадности» пострадает любимый внук, не давала мне спать всю ночь. На следующий день я пошла в банк, сняла сорок тысяч и отдала Ларисе. Дочь просияла, расцеловала меня в обе щеки и пообещала, что на выходные привезет Тёму ко мне с ночевкой.
Тогда я еще не понимала, что ступила на скользкий путь, с которого очень трудно свернуть. Мой «взнос» быстро стал регулярным. Через две недели Ларисе срочно понадобилось оплатить Тёме теннисный корт — еще пятнадцать тысяч. Потом — услуги репетитора по китайскому языку, ведь «сейчас все перспективные дети учат китайский». Каждый раз, когда я пыталась робко заикнуться о своих зубах и о том, что мои накопления тают как мартовский снег, Лариса тут же меняла тон.
Разговоры становились всё более жесткими. Если я задерживала очередной перевод или просила дать мне передышку, внук тут же «заболевал», у него обнаруживались «срочные дела», или Лариса просто не брала трубку по три дня.
Решив поделиться своим горем, я пригласила в гости свою давнюю подругу Верочку. Мы дружили еще со студенческих времен, и Вера всегда отличалась прямотой и трезвым умом. Мы сидели на моей маленькой кухне, пили чай с чабрецом, и я, не выдержав, расплакалась, выложив ей всё как на духу.
— Верочка, понимаешь, я как на крючке, — всхлипывала я, вытирая слезы бумажной салфеткой. — Лариса прямо говорит: если не помогу с оплатой Тёминой школы, то и встречаться нам незачем. Мол, неблагодарная бабушка не имеет права портить ребенку выходные своими провинциальными разговорами. Я уже почти сто пятьдесят тысяч из своего «зубного» фонда отдала. А зубы-то ноют, десны воспаляются…
Вера с размаху грохнула чашкой по столу так, что чай выплеснулся на скатерть.
— Да ты с ума сошла, Нинка! — вскричала она, округлив глаза от возмущения. — Она же из тебя жилы тянет! Какая еще частная школа в кредит? Какая ментальная арифметика, когда зять без работы сидит? Они за твой счет пытаются сохранить свой дутый статус перед подружками из соцсетей! А ты уши развесила, последнее здоровье им скармливаешь!
— Но ведь Тёмочка… — попыталась возразить я. — Ему же там хорошо, это же для его будущего…
— А ты у самого Тёмочки спрашивала, хорошо ли ему? — перебила меня Вера, грозно наставив на меня палец. — Дети всё чувствуют, Нина. Твоя Лариска просто продает тебе общение с внуком. Это чистой воды шантаж! Прекращай это немедленно, пока без зубов и без копейки на старость не осталась!
Слова Веры больно ранили меня, но в глубине души я понимала, что она абсолютно права. Однако сделать первый шаг и отказать дочери было безумно страшно. Я до дрожи боялась потерять Тёму. Он был моей главной радостью в жизни.
Вскоре судьба сама предоставила мне шанс увидеть реальную картину происходящего. В одну из суббот, после того как я перевела Ларисе очередные тридцать тысяч на «экипировку для занятий теннисом», дочь милостиво разрешила мне забрать Тёму на несколько часов. Мы гуляли по парку, шуршали осенними листьями.
Я посмотрела на внука и вдруг заметила, что на нем надеты довольно старые, стоптанные кроссовки с треснувшей подошвой. Курточка тоже была явно маловата — рукава едва прикрывали запястья.
— Тёмочка, глупенький, а почему ты в этих кроссовках? — удивилась я, присаживаясь перед ним на корточки. — Мама же говорила, что купила тебе новые, итальянские, специально для тренировок? Я же ей на прошлой неделе деньги на них отправляла.
Тёма шмыгнул носом и отвел глаза в сторону.
— Бабуль, нет у меня никаких новых кроссовок, — тихо сказал он. — Мама сказала, что эти еще нормальные. А те деньги… она себе сумку новую купила. Ну, такую коричневую, с золотыми буквами. Она ее в коридоре перед зеркалом весь вечер примеряла.
У меня внутри всё похолодело. Коричневая сумка с золотыми буквами. Я вспомнила, как Лариса хвасталась в своих историях в интернете новой брендовой сумкой, утверждая, что это «подарок мужа на годовщину». Значит, Игорь без работы, Тёма ходит в рваной обуви, а моя дочь покупает себе дорогие побрякушки на мои «зубные» деньги, прикрываясь нуждами ребенка!
Мы зашли в небольшое уютное кафе, чтобы согреться. Я заказала Тёме горячий шоколад и пирожное, а себе взяла простой чай. Внук сидел притихший, бережно держа теплую чашку обеими руками. На его личике не было той детской беззаботности, которая должна быть у десятилетнего мальчишки.
— Тёмушка, расскажи мне, как у тебя дела в школе? — мягко спросила я, погладив его по худенькой руке. — Нравится тебе в твоем «Эрудите»? Друзей много?
Внук тяжело вздохнул, и в его глазах блеснули слезы.
— Терпеть не могу эту школу, бабушка, — вдруг признался он дрожащим голосом. — Там все такие… злые. Мальчишки из класса постоянно хвастаются своими телефонами, консолями, рассказывают, куда они на выходные летали. А когда узнали, что у моего папы больше нет машины и он сидит дома, начали меня дразнить. Называют меня нищебродом. Я не хочу туда ходить, бабуль! Мне там плохо.
— Господи, Тёмочка… — прошептала я, чувствуя, как у меня самой сжимается горло. — А почему же ты маме об этом не скажешь?
— Говорил, — понурил голову мальчик. — А она кричать начинает. Говорит, что она кожей вон лезет, чтобы я в элитном месте учился, среди приличных людей. А я… я просто хочу в обычную школу, во дворе. Там Димка и Серега из нашего дома учатся, мы летом в футбол вместе играли. И на футбол я хочу записаться, в секцию при стадионе. Она бесплатная почти. А мама меня на этот дурацкий теннис таскает. У меня от него спина болит, а тренер только орет, что у меня таланта нет.
Каждое слово внука отзывалось во мне глухой болью. Я смотрела на этого маленького, загнанного в рамки чужого тщеславия ребенка и понимала, какую чудовищную ошибку совершала всё это время. Я спонсировала не будущее своего внука. Я оплачивала амбиции своей закомплексованной дочери, которая любой ценой пыталась доказать окружающим, что она по-прежнему принадлежит к «высшему обществу», пусть даже для этого нужно было обобрать собственную мать и замучить собственного сына.
Развязка наступила быстрее, чем я ожидала. Через три дня после нашей прогулки с Тёмой на экране моего телефона высветилось сообщение от Ларисы:
«Мама, в пятницу в семь вечера ждем тебя у нас на семейный ужин. Есть важный разговор. Будь обязательно, это касается Тёмочки».
Я прочитала это короткое послание несколько раз. Тон сообщения был необычно вежливым, даже заискивающим. Я сразу поняла: у них снова закончились деньги, и теперь готовится крупное вымогательство. Всю неделю я не находила себе места, прокручивая в голове предстоящий разговор. Внутренний голос подсказывал мне, что наступает момент истины. Мои зубы снова начали сильно ныть, напоминая о том, что откладывать лечение больше нельзя — воспалительный процесс прогрессировал.
В пятницу ровно в семь вечера я стояла у двери их квартиры. В руках у меня не было никаких пакетов с яблоками или подарков — только скромная дамская сумочка. Дверь открыла Лариса. На ней было элегантное домашнее платье, на лице — безупречный макияж и приторная улыбка.
Из гостиной вышел Игорь. Выглядел он неважно: осунулся, под глазами залегли темные тени, но он тоже постарался изобразить на лице радушие. Тёма подбежал ко мне, крепко обнял за талию и прошептал:
— Бабуль, привет. Я соскучился.
— И я по тебе, мой хороший, — тихо ответила я, целуя его в макушку.
— Тёмочка, иди в свою комнату, поиграй пока, — скомандовала Лариса сладким, но не терпящим возражений тоном. — Нам с бабушкой нужно обсудить взрослые вопросы. Мы тебя позовем к чаю.
Внук послушно ушел, бросив на меня быстрый, грустный взгляд. Мы прошли в гостиную. Стол действительно был накрыт с размахом: дорогая скатерть, изысканные закуски, бутылка хорошего вина. Было очевидно, что вся эта декорация создана специально для меня — вернее, для моего кошелька.
Мы сели за стол. Игорь молча налил мне морс, себе и Ларисе — вина. Несколько минут разговор шел о каких-то пустяках: о погоде, о здоровье, о новостях. Но я видела, как Лариса так и ерзает на стуле, не зная, как подобраться к главной теме. Наконец, она сделала приличный глоток вина, изящно промокнула губы салфеткой и посмотрела на меня с глубоким, отрепетированным вздохом.
— Мам, в общем, мы пригласили тебя не просто так, — начала она, доверительно наклоняясь ко мне через стол. — Ситуация у нас, сама понимаешь, непростая. Игорь активно ищет работу, ходит на собеседования, но достойных предложений пока нет. А жизнь продолжается. Расходы на Тёмочку только растут.
Я молча кивнула, ожидая продолжения. Зять Игорь при этих словах опустил глаза и принялся усердно изучать рисунок на своей тарелке. Было видно, что ему неловко, но возражать жене он не смел.
— Мы тут всё подробно посчитали, — продолжила Лариса, доставая из-под салфетки аккуратно исписанный лист бумаги. — Чтобы Тёма мог спокойно доучиться этот учебный год в своей школе, продолжать заниматься теннисом и английским с носителем, нам нужна стабильность. Эти твои разовые переводы — это, конечно, хорошо, но мы не можем жить в постоянном стрессе и не знать, сможем ли оплатить следующий месяц. Поэтому мы предлагаем тебе взять на себя постоянный платеж.
Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось в тугой узел.
— Постоянный платеж? — переспросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — И каков же размер этого платежа?
— Мы посчитали по минимуму, мамочка. Всего восемьдесят тысяч рублей в месяц. Для тебя это вполне подъемная сумма, учитывая твои накопления на счете. Ты просто оформи в банке автоплатеж на мою карту первого числа каждого месяца, и всё! Нам больше ничего не нужно будет у тебя просить. И тебе спокойно, и нам. А мы за это будем привозить тебе Тёму каждые выходные, даже с ночевкой! Ты сможешь проводить с ним столько времени, сколько захочешь.
В гостиной повисла мертвая тишина. Был слышен только тихий стук настенных часов. Я смотрела на свою дочь и не могла поверить, что эта взрослая, холеная женщина — моя плоть и кровь. Она сидела передо мной и с улыбкой продавала мне собственного внука подпиской за восемьдесят тысяч рублей в месяц.
— Восемьдесят тысяч? — тихо произнесла я. — Лариса, ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Моя пенсия вместе с подработкой составляет сорок две тысячи рублей. Мои сбережения — это четыреста тысяч, из которых вы уже забрали почти половину. Если я соглашусь на твои условия, через три месяца у меня не останется вообще ничего. Я буду жить впроголодь, без копейки на черный день.
— Мама, ну зачем ты утрируешь? — недовольно поморщилась Лариса, и в ее голосе появились первые металлические нотки. — У тебя есть квартира, ты работаешь. В конце концов, тебе одной много ли надо? А Тёмочка — твой единственный внук! Неужели тебе жалко денег на его развитие? Ты же не чужая бабушка, чтобы стоять в стороне, когда твоя семья в беде!
— Моя семья в беде? — я перевела взгляд на Игоря. — Игорь, скажи мне, пожалуйста. Ты здоровый, крепкий тридцатисемилетний мужчина. У тебя высшее образование, огромный опыт. Почему ты сидишь и молчишь, когда твоя жена требует у пожилой матери последние деньги на содержание вашей красивой жизни?
Игорь густо покраснел, заерзал на стуле и попытался что-то сказать.
— Ну, Нина Петровна, вы же понимаете… Сейчас рынок труда такой… — пробормотал он, не поднимая глаз.
— Рынок труда нормальный, Игорь! — жестко оборвала его я. — Мой сосед, парень тридцати лет, когда потерял работу в офисе, пошел работать водителем в такси на следующий же день, чтобы кормить двоих детей. А потом устроился экспедитором. Он не гнушался никакой работы, потому что он мужчина и несет ответственность за свою семью! А ты сидишь здесь, пьешь дорогое вино и ждешь, когда твоя теща оплатит твоему сыну элитный теннис?
— Мама! — выкрикнула Лариса, с силой хлопнув ладонью по столу. — Не смей оскорблять моего мужа! Какое такси? Игорь — специалист топ-уровня! Он не пойдет работать разнорабочим или извозчиком! Мы не собираемся опускаться на дно только потому, что у тебя проснулась старческая жадность!
Я медленно поднялась со своего места. Удивительно, но страха, который мучил меня все эти месяцы, больше не было. На его месте росла холодная, звенящая уверенность в своей правоте. Я посмотрела на дочь сверху вниз.
— Я не буду платить, Лариса, — спокойно и отчетливо произнесла я. — Ни восемьдесят тысяч, ни сорок, ни даже десять. Больше ни копейки от меня вы не получите.
Лицо Ларисы исказилось от ярости. Она тоже вскочила со стула, тяжело дыша.
— Что?! — закричала она так, что ее голос сорвался на визг. — Ты отказываешься помочь собственному внуку? Да как ты можешь?! Мы без твоих денег не вытянем эту школу и кружки! Нам придется перевести Тёму в обычную районную школу к маргиналам! Ты этого хочешь? Хочешь сломать ребенку жизнь?!
— Ребенку жизнь ломаешь ты, Лариса, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Я разговаривала с Тёмой. Он ненавидит твою элитную школу. Его там травят из-за того, что вы пытаетесь казаться теми, кем на самом деле не являетесь. Он до смерти устал от твоего тенниса, у него от него болит спина. Мальчик мечтает ходить в обычную школу во дворе, играть с ребятами в футбол и дружить с нормальными детьми, а не с пафосными мажорами. Но тебе на это плевать. Тебе важнее твои брендовые сумки, которые ты покупаешь на мои деньги, пока твой сын ходит в рваных кроссовках!
Лариса на секунду опешила, ее щеки покрылись красными пятнами.
— Это… это вранье! — запальчиво крикнула она, мельком взглянув на мужа. — Сумку мне Игорь подарил! И вообще, не смей лезть в наше воспитание! Если ты такая умная и жадная, то слушай меня сюда. Раз ты отказываешься платить за будущее Тёмы, значит, ты ему не бабушка. Больше ты его не увидишь. Никаких прогулок, никаких встреч, никаких звонков! Я запрещу ему с тобой общаться! Посмотрим, как ты тогда запоешь на своей копеечной пенсии в пустой квартире!
Это был ее главный козырь. Последний патрон, который она берегла для самого жесткого шантажа. Она была уверена, что эта угроза заставит меня упасть на колени и выдать ей все деньги до последнего рубля. Игорь испуганно посмотрел на жену, но промолчал. А я… я вдруг улыбнулась. Грустно, но свободно.
— Хорошо, Лариса, — тихо сказала я. — Это твое решение. Но запомни одну вещь. Тёме уже десять лет. Он умный, чуткий мальчик. Он всё видит и всё понимает. Ты можешь запретить мне приходить к нему, можешь заблокировать мой номер. Но ты не сможешь заблокировать его любовь ко мне и его память. Пройдет совсем немного времени, он вырастет и сам сделает свои выводы. И когда он спросит тебя, почему бабушка исчезла из его жизни, тебе придется соврать. Но ложь долго не живет.
Я повернулась и пошла в прихожую. Лариса бежала за мной вслед, продолжая что-то кричать мне в спину, обвиняя в эгоизме, жестокости и предательстве семьи. Я молча надела пальто, обулась и взяла свою сумочку.
Уже у самой двери я обернулась и посмотрела на зятя, который так и остался сидеть за столом, подперев голову руками.
— Прощайте, — спокойно сказала я и вышла на лестничную площадку, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Когда я вышла из подъезда на улицу, дождь уже прекратился. Небо прояснилось, сквозь тяжелые тучи проглядывали первые холодные звезды. Я вдохнула полными легкими свежий, влажный осенний воздух и вдруг поняла, что мне легко. Тот огромный, удушающий камень, который лежал у меня на груди последние полгода, наконец-то исчез. Я чувствовала себя свободной. Да, мне было больно за Тёмочку, но я знала, что поступила правильно. Моя слепая покорность только губила его и развращала мою собственную дочь.
На следующий день я первым делом позвонила в стоматологическую клинику и подтвердила свою запись на операцию. Хватит терпеть боль. Я заслужила право на нормальную, здоровую жизнь.
Прошел месяц.
За это время Лариса ни разу не позвонила мне и не прислала ни одного сообщения. Мои номера у нее действительно были заблокированы. Но жизнь — штука удивительная, ее невозможно загнать в рамки запретов и глупых обид.
В прошлую среду я шла мимо стадиона нашей районной школы, возвращаясь с очередного приема у стоматолога (процесс лечения шел полным ходом, и я уже могла нормально улыбаться). Вдруг мое внимание привлек звонкий детский смех и крики на футбольном поле.
Я остановилась у сетчатого забора и присмотрелась. По зеленому полю с криками носилась гурьба мальчишек в спортивной форме. Они азартно гоняли мяч. И среди них, в ярко-зеленой манишке, с горящими глазами и широченной улыбкой на лице, бегал мой Тёмочка! На ногах у него были новенькие, чистые бутсы.
Мое сердце забилось так часто, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Я подошла ближе к калитке стадиона. В этот момент Тёма принял пас, ловко обошел защитника и с разворота отправил мяч прямо в девятку ворот. Мальчишки радостно закричали, захлопали его по плечам.
Внук повернулся к бровке поля и вдруг замер. Он увидел меня. На его лице пронеслось целое облако эмоций: удивление, испуг, а затем — безграничная, чистая детская радость.
— Бабушка! — закричал он на весь стадион и, забыв про игру, со всех ног бросился ко мне.
Он подбежал к забору, просунул свои худенькие ручонки сквозь прутья сетки и крепко прижался ко мне.
— Бабуль, привет! Ты пришла! — захлебывался он от восторга.
— Привет, мой золотой! — я прижала его к себе через сетку, целуя его мокрый от пота лоб. — Как ты здесь оказался? Тебя перевели в эту школу?
— Да! — радостно закивал Тёма. — Папа все-таки настоял. Сказал маме, что больше не может платить за ту школу, и перевел меня сюда. И на футбол меня сам записал! Бабушка, мне здесь так нравится! У меня теперь куча друзей, и никто не обзывается. И кроссовки новые папа мне купил, он на работу устроился, в строительную фирму какую-то, пока обычным диспетчером, но говорит, что это временно.
Я слушала внука, и слезы облегчения сами катились по моим щекам. Игорь все-таки нашел в себе силы проснуться и взять ответственность за свою семью, когда легкие деньги от тещи перестали течь рекой. Ларисе пришлось умерить свои аппетиты и спуститься на землю.
— Бабушка, а мама сказала, что ты уехала далеко и долго не приедешь, — тихо добавил Тёма, внимательно глядя на меня. — Но я знал, что ты вернешься. Ты же моя любимая бабуля.
— Я всегда рядом, Тёмушка, — улыбнулась я ему своей новой, красивой улыбкой. — Всегда. Вот держи, — я быстро достала из сумки крупную пятитысячную купюру и сунула ему в кармашек спортивных шорт. — Это тебе на новые щитки для футбола или на то, что сам захочешь. Только маме не показывай, пусть это будет наш маленький секрет. Договорились?
— Договорились! — заговорщически подмигнул мне внук.
— Тёма, быстро на поле! — крикнул тренер от ворот.
— Мне пора, бабушка! Я люблю тебя! Я буду тебе звонить с папиного телефона, он мне разрешает!
Он убежал обратно на поле, легкий, счастливый, свободный. А я еще долго стояла у забора, глядя на его игру. Я знала, что впереди у нас еще много трудностей, и Лариса, возможно, еще не раз попытается устроить мне бойкот. Но теперь меня это не пугало. Я отстояла свою жизнь, свое здоровье и свои границы. И самое главное — я сохранила настоящую, искреннюю любовь своего внука, которую невозможно купить ни за какие деньги мира.
А как вы считаете, героиня поступила жестко или наконец-то справедливо?
