Брат сделал Нину гостьей в родительском доме, который достался им обоим

Эту коробку с рассадой «Бычьего сердца» я везла на коленях всю дорогу. Электричка тряслась на стыках рельсов, за окном мелькали серые, еще не проснувшиеся после зимы подмосковные перелески, а я придерживала пальцами влажный картон и улыбалась. Наконец-то. Тридцать пять лет в проектном бюро остались позади, в трудовой книжке красовалась свежая запись о выходе на заслуженный отдых, а впереди меня ждало первое свободное лето. Настоящее, длинное, пахнущее землей и смородиновым листом.

Я планировала прожить на даче до самой осени. Наш родительский дом в поселке стоял крепкий, бревенчатый, с просторной верандой, которую когда-то строил еще папа. После смерти мамы мы с братом Витей унаследовали его пополам. Юридически все было оформлено честь по чести — по одной второй доле каждому. Но все эти годы мы наезжали туда короткими набегами: то у Вити дела, то у меня отчеты. Теперь же всё должно было измениться.

От станции я шла пешком почти два километра. Тяжелая сумка оттягивала плечо, а коробка с помидорами казалась неподъемной. Но весенний воздух, влажный и сладкий, кружил голову. Наша улица показалась за поворотом. Вот она, старая калитка с облупившейся синей краской. Сердце радостно застучало. Я протиснулась во двор, подошла к крыльцу, поставила коробку на ступеньку и достала из сумочки связку ключей.

Старый плоский ключ легко вошел в скважину, но не провернулся ни на миллиметр. Я попробовала еще раз, потянула дверь на себя, пошевелила — безрезультатно. Только тут я присмотрелась к замочной скважине и поняла, что она совершенно другая. Вместо нашего старого советского замка в деревянную дверь был врезан новый, блестящий, из тяжелого желтого металла. Накладка на двери выглядела чужеродно и грозно.

Я достала телефон и перечитала то короткое сообщение, которое Витя прислал мне за день до отъезда:

«Нин, ты завтра приедешь? Замок старый барахлил, я его подшаманил. Если что, звони, как подъедешь».

Тогда я не обратила внимания на странную формулировку. Подшаманил и подшаманил, мало ли дел у мужика на даче. Оказалось, он его просто заменил.

Я набрала номер брата. Трубку он взял не сразу, послышался гул автомобильного мотора и тяжелое дыхание.

— Вить, привет, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я у двери стою. А тут замок новый. Мой ключ не подходит. Ты где?

— А, Нинка, приехала уже? — голос брата прозвучал как-то чересчур бодро, даже суетливо. — Да я тут у строительного рынка, доски заказываю для забора. Буду часа через полтора. Посиди пока на веранде, там кресло есть.

— Вить, но на веранде холодно, — растерялась я. — Ветер сегодня ледяной. И у меня рассада, ей тепло нужно. Почему ты мне не сказал, что замок сменил? Мог бы дубликат передать в городе.

— Да ладно тебе, не развалишься, — отмахнулся Витя. — Полтора часа — не вечность. Оденься потеплее. Всё, давай, мне тут отгрузку считать надо.

В трубке пошли короткие гудки. Я осталась стоять на крыльце. Весеннее солнце светило ярко, но грело плохо. Я натянула капюшон куртки, укутала коробку со своими помидорами старым шарфом и села на колченогий стул на веранде. Полтора часа тянулись как вечность. Я смотрела на пустые грядки, на набухшие почки сирени и не понимала, почему у меня внутри шевелится холодное, липкое чувство тревоги.

Наконец у ворот зашуршал гравий, и во двор въехала пыльная машина брата. Витя вышел из салона — плотный, усатый, в своей вечной рабочей ветровке. Он мельком глянул на меня, достал из багажника рулон рубероида и только потом направился к крыльцу.

— Ну, привет, дачница, — буркнул он, доставая из кармана новенькую связку ключей.

— Привет, — я поднялась, разминая затекшие ноги. — Вить, дай мне ключ сразу, я пойду в город сделаю дубликат. Чтобы больше так не стоять.

Брат замер с ключом в замке. Он не повернулся ко мне, но спина его заметно напряглась.

— Зачем тебе дубликат? — спросил он тихо.

— Как зачем? — я даже рассмеялась от нелепости вопроса. — Чтобы в дом заходить. Я вообще-то здесь жить собираюсь всё лето. Забыла тебя спросить, когда ты замок менять решишь.

— Не надо ничего делать, — отрезал Витя, проворачивая ключ. Дверь со скрипом открылась, впуская нас в прохладную глубину прихожей. — Ключ у меня один лишний есть, но я его Артемке обещал. Он на выходные приезжать будет, помогать мне по строительству. А тебе зачем? Я почти всегда здесь. Если куда уеду — предупрежу.

Я вошла в дом, неся перед собой коробку с рассадой. В нос ударил знакомый, родной запах сушеной травы, старой древесины и печного дыма. Но радоваться уже не хотелось.

— Витя, ты себя слышишь? — я поставила коробку на стол в кухне и повернулась к брату. — Это наш общий дом. Половина — моя. Как это у меня не будет ключа? А если я захочу в город съездить в аптеку или к подруге? Мне тебя караулить?

— Нин, не начинай, а? — Витя поморщился, стаскивая сапоги. — Вечно ты драму устраиваешь. Замок дорогой, импортный. Сделаешь дубликат у какого-нибудь криворукого мастера в будке, он личинку испортит. Тебе сложно у меня спросить, если надо будет? Живи спокойно, никто тебя не гонит. Но хозяин в доме должен быть один. Папа всегда говорил: у семи нянек дитя без глазу.

Я промолчала, решив не раздувать ссору в первый же день. Мужчины в возрасте часто становятся упрямыми и ворчливыми, подумала я. Перетерплю. Я взяла свою сумку и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Там располагалась просторная, светлая комната с окнами на юг. Когда-то это была спальня родителей, а после их ухода мы договорились, что я буду останавливаться там, когда приезжаю.

— Ты куда? — окликнул меня Витя от плиты, где уже закипал чайник.

— Наверх, вещи разложить. Окна надо открыть, проветрить.

— Стой, — брат подошел к лестнице и загородил дорогу. — Наверху делать нечего. Я там всё законсервировал. Мамины вещи в шкафах, папины бумаги на столе. Я там ничего не трогал и другим не разрешаю. Не надо пыль поднимать и порядок нарушать. Это память.

— Витя, подожди, — у меня перехватило дыхание. — Какая память? Я спала в этой комнате последние пять лет, когда приезжала. Там кровать удобная, там светло. Где же мне спать?

— Для тебя я внизу комнату приготовил. Бывшую кладовку, за кухней. Я туда кровать старую железную перенес, матрас почистил. Там тепло, печка рядом. А наверху холодно, крыша подтекает, я еще не ремонтировал.

Я заглянула в каморку за кухней. Это было крошечное помещение без окон, где раньше хранились банки с вареньем, старые инструменты и сушился лук. Сейчас там действительно стояла скрипучая железная кровать с панцирной сеткой, на которой лежал тощий, пахнущий сыростью матрас. Рядом громоздился колченогий табурет.

— Вить, но тут же окна нет! — воскликнула я, чувствуя, как к горлу подступает обида. — Тут темно, как в подвале. Я задохнусь здесь за лето.

— Окна нет — сквозняков меньше, — буркнул брат, наливая заварку в чашку. — Нормальная комната. Для временного проживания в самый раз. Не барыня, чай. Люди в палатках живут и не жалуются.

— Временного? — тихо повторила я. — Витя, я ведь говорила тебе, что вышла на пенсию и буду жить здесь постоянно до сентября.

— Ну вот и живи, — равнодушно ответил он. — Тебе крыша над головой есть? Есть. Печка топится? Топится. А хоромы барские мне тут устраивать не надо. Дача — это работа, а не курорт.

Я стояла посреди кухни, глядя на его широкую, упрямую спину, и понимала, что спорить сейчас бесполезно. Внутри у меня всё дрожало от несправедливости. Я вспомнила, как мы с мамой выбирали занавески для верхней комнаты, как папа радовался, когда я привозила новые книги для его полки. Теперь всё это оказалось под негласным арестом, а меня задвинули в темный угол, словно ненужную вещь.

Разложив рассаду на подоконнике в большой комнате, я решила заняться разбором своих вещей, которые оставляла здесь осенью. Мои коробки с книгами, теплый шерстяной плед, любимая фарфоровая чашка с синими цветами и старые садовые инструменты должны были лежать в большом шкафу в прихожей.

Я открыла дверцу шкафа, но обнаружила там только тяжелые камуфляжные куртки брата, резиновые сапоги огромного размера и какие-то рыболовные снасти.

— Вить, а где мои вещи? — спросила я, заглядывая в пустые углы. — Тут коробки мои стояли, плед, посуда…

— А, хлам этот, — отозвался брат из большой комнаты, где он громко включил телевизор. — Я его в сарай снес. Освободил место. Артемка часто с друзьями приезжает, им куртки вешать негде было. Да и вообще, зачем в доме пыль плодить? Всё, что тебе надо, в сарае лежит. Иди да забери.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Не говоря ни слова, я накинула куртку и вышла во двор. Ветер стал еще холоднее, гнал по небу серые рваные тучи.

Наш старый бревенчатый сарай стоял в глубине участка, за густыми кустами смородины. Дверь была приоткрыта, внутри пахло бензином от газонокосилки и сырой землей. Я зашла внутрь, оглядываясь по сторонам.

В самом углу, на земляном полу, прикрытые грязным куском дырявого брезента, громоздились мои картонные коробки. От сырости они разбухли и потеряли форму. Я потянула за край брезента и вскрикнула от жалости.

Мой любимый шерстяной плед, подарок сына на юбилей, был покрыт серыми пятнами плесени и пах гнилью. Книги — любимые романы и справочники по садоводству — раздулись от влаги, страницы склеились в плотные, тяжелые кирпичи. На дне одной из коробок лежала моя фарфоровая чашка. Она была расколота надвое. Видимо, когда коробки небрежно швыряли в угол, никто не думал о том, что внутри.

Я прижала к себе осколки чашки, села на какой-то ящик и расплакалась. Это были не просто испорченные вещи. Это было мое растоптанное право находиться здесь. Брат методично, шаг за шагом, вычищал меня из этого пространства, стирал любые следы моего присутствия, превращая законную владелицу половины дома в нежелательную приживалку.

Я просидела в сарае около получаса, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. «Не сдавайся, Нина, — шептала я себе, вытирая слезы рукавом куртки. — Ты здесь дома. Ты имеешь право здесь быть. Не давай ему сломать тебя».

Я собрала те вещи, которые еще можно было спасти — уцелевшие садовые перчатки, пару чистых банок и железный совок, — и вернулась в дом. Витя даже не повернул головы от экрана телевизора, где шел какой-то бесконечный криминальный сериал.

На следующий день я решила сходить в местный сельмаг за хлебом и свежими газетами, а заодно немного развеяться. Возле магазина, на автобусной остановке, я встретила Ларису — нашу соседку по деревне. Ларисе было шестьдесят три года, она знала нашу семью еще со времен, когда наши родители были молодыми.

— Ниночка! — всплеснула руками Лариса, увидев меня. — Батюшки, неужели приехала? А я и не знала!

— Привет, Лариса, — я улыбнулась, искренне рада была видеть знакомое лицо. — Да вот, вчера приехала. Теперь насовсем, на всё лето. На пенсию вышла, буду землей заниматься.

Лариса удивленно округлила глаза, опустив тяжелую сумку на скамейку.

— Да ты что? На всё лето? А Витька-то мне совсем другое говорил.

— Что другое? — внутри у меня всё сжалось от недоброго предчувствия.

— Да недели две назад заходил он ко мне, соли просил, — Лариса понизила голос до доверительного шепота. — Ну мы и разговорились про дачу. Я спрашиваю: «Что, Нина-то приедет огород сажать?». А он рукой махнул и говорит: «Да куда ей, она теперь городская фифа, ей эти грядки до лампады. Приедет, мол, пару раз за лето на выходные, шашлыков поест — и назад в свою высотку. Ей дача не нужна, я тут один за всем слежу». Я еще удивилась тогда — ты же всегда каждую свободную минутку сюда рвалась…

Слова Ларисы ударили меня под дых. Так вот оно что. Витя не просто капризничал. Он целенаправленно создавал у всех окружающих мнение, что я отказалась от дачи. Что я здесь — редкий, случайный гость, которому ничего не нужно. Это было так подло и расчетливо, что у меня перехватило дыхание.

— Нет, Лариса, — твердо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Витя что-то перепутал. Дача — мой дом так же, как и его. И я планирую жить здесь до осени.

— Ой, Ниночка, ну и ладно, ну и хорошо! — засуетилась Лариса, почувствовав неловкость. — Вы уж там с братом не ссорьтесь, дело семейное… Но Витька-то, конечно, тут хозяином себя чувствует. Всем рассказывает, как он дом содержит.

Я шла обратно по пыльной проселочной дороге, и слезы застилали мне глаза. Мимо пролетали первые весенние бабочки, пахло прогретой землей, но мир вокруг казался мне серым и враждебным. Родительский дом, где я знала каждую половицу, где прошло мое счастливое детство, превращался в капкан.

В субботу утром на дачу приехал Артем — тридцатиоднолетний сын Виктора, мой племянник. Он был хорошим парнем, работящим и спокойным, всегда вежливо здоровался со мной и помогал, если я просила.

Они с отцом сразу ушли за дом — пилить доски для забора. Весь день во дворе визжала пила, раздавался стук молотков и громкие команды Виктора. Я пыталась заняться своими делами: приготовила обед, помыла полы на кухне, но чувствовала себя невидимкой. Брат разговаривал со мной сквозь зубы, только отдавая короткие распоряжения: «Подай», «Убери», «Не мешай».

Ближе к вечеру, когда Витя уехал на машине в строительный магазин за саморезами, Артем остался сидеть на крыльце, вытирая пот со лба пыльным рукавом.

Я заварила свежий чай с мятой, налила в две кружки и вышла к нему. Поставила одну кружку рядом с ним на ступеньку.

— Устал, Тема? — спросила я тихо, присаживаясь на край скамейки.

— Спасибо, теть Нин, — парень улыбнулся, с удовольствием делая глоток горячего чая. — Да, отец сегодня разошелся. Хочет забор до воскресенья закончить. Торопится.

Я посмотрела на племянника, колеблясь, стоит ли начинать этот разговор. Но молчать больше не могла. Обида выжигала меня изнутри.

— Тема… Скажи мне честно. Почему твой отец так со мной поступает? Он сменил замок, не дает мне ключ, переселил меня в этот темный чулан без окон, выкинул мои вещи в сарай, где они сгнили… Я ведь ему ничего плохого не сделала. Этот дом принадлежит нам обоим. Почему я должна жить здесь на правах нежелательной гостьи?

Артем вздохнул, опустил глаза и долго смотрел на свою кружку с чаем. На его лице отразилась сложная гамма чувств — неловкость, жалость к отцу и нежелание вмешиваться в чужие семейные разборки.

— Теть Нин… Вы только не обижайтесь на него, ладно? — заговорил он наконец тихим, глуховатым голосом. — Отец ведь не со зла это делает. Просто… понимаете, у него сейчас тяжелый период. На работе на пенсию намекают, здоровье пошаливает, спина болит постоянно. А этот дом… после того, как бабушки с дедушкой не стало, для него это всё.

Артем помолчал, подбирая слова.

— Он чувствует, что пока он здесь главный, пока он тут строит, командует, меняет замки — он живой. Он чувствует себя хозяином, главой семьи. Это его последняя связь с родителями. Он папины инструменты из рук не выпускает, боится, что если кто-то другой начнет тут свои порядки наводить, грядки копать по-своему, мебель двигать — то всё исчезнет. Понимаете? Для него это как покушение на его территорию, на его последнюю крепость. Он просто с ума сходит от мысли, что потеряет контроль над этим местом.

— Но Тема! — воскликнула я, чувствуя, как сжимается сердце. — А как же я? Я тоже потеряла родителей! Это и моя связь с ними тоже! Почему его психологический комфорт должен строиться на моем унижении? Почему я должна спать в кладовке без воздуха, пока он консервирует пустые комнаты наверху?

— Теть Нин, ну уступите ему, пожалуйста, — тихо, почти умоляюще произнес Артем. — Вам сложно, что ли? Ну перекантуйтесь внизу это лето. Зато ссор не будет. Отец ведь вспыльчивый, если начнете права качать, он вообще замкнется или скандал устроити на весь поселок. Ему важно чувствовать себя здесь единоличным хозяином. Просто дайте ему эту иллюзию. Пожалуйста.

Я посмотрела на племянника. Он искренне любил своего отца и хотел мира в семье. Но он не понимал, или не хотел понимать, какую цену он предлагает мне заплатить за этот мир.

Он предлагал мне отказаться от собственного достоинства. Отказаться от своей доли родительского тепла и памяти. Сжаться до размеров темной кладовки за кухней, стать тихой тенью, которая не имеет права голоса, права на свежий воздух и права на собственную разбитую фарфоровую чашку.

— Спасибо за чай, теть Нин, — тихо сказал Артем, поднимаясь со ступеньки. — Отец едет, слышу мотор. Пожалуйста, не спорьте с ним.

Я забрала пустые кружки и ушла в дом. Вечером вернулся Витя. Он привез целую кучу новых правил: воду из колодца зря не тратить, свет на веранде допоздна не жечь, потому что электричество дорогое, и вообще — вести себя потише, потому что он устает от шума.

Ночь выдалась тяжелой. В моей темной каморке было душно и пахло старой сырой штукатуркой. Скрипучая железная кровать впивалась ребрами панцирной сетки в бока, как я ни пыталась устроиться поудобнее.

Около двух часов ночи я поняла, что не усну. Голова раскалывалась от мыслей. Я тихо поднялась, накинула халат и вышла на кухню. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, подошла к столу и села на табурет.

За окном светила яркая майская луна. Ее холодный свет падал на кухонный стол, на старый холодильник, на мамин буфет с потускневшим стеклом. В доме стояла глубокая, звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым, раскатистым храпом Виктора со второго этажа.

Я сидела в темноте среди чужих правил и ограничений, и в моей голове постепенно складывалась страшная, но кристально чистая картина.

Я поняла, что борюсь здесь не за дом. Не за квадратные метры, не за доски и не за землю. Я борюсь за разрешение жить.

Я представила, как проведу здесь следующие четыре месяца. Каждый день я буду сталкиваться с недовольным взглядом брата. Каждый день я буду выслушивать упреки за лишний потраченный литр воды или за то, что посмела посадить цветок не там, где он запланировал. Я буду засыпать в этой душной кладовке, чувствуя себя непрошеной гостьей, приживалкой, которую терпят исключительно из родственной милости.

И ради чего? Ради того, чтобы доказать свою юридическую правоту? Чтобы отстоять свою законную половину дома перед соседями и судом?

Даже если я найму юристов, разделю дом через суд, поставлю перегородку и сделаю отдельный вход — разве это вернет мне ту дачу моего детства, которую я так любила? Нет. Здесь больше не было любви. Здесь осталась только упрямая, эгоистичная хватка брата, который готов был задушить меня ради своего призрачного ощущения контроля.

Моя жизнь, моя спокойная старость, мое здоровье и душевный покой стоили гораздо больше, чем половина этого бревенчатого дома. Я заслужила право дышать полной грудью, а не выпрашивать у брата разрешение поставить чашку на стол.

Я приняла решение спокойно и твердо, прямо там, на темной кухне, под аккомпанемент братского храпа. У меня не было злости или желания отомстить. Было только глубокое, освобождающее понимание того, как нужно поступить.

Утром я поднялась рано, пока Витя еще спал. Быстро собрала свои вещи назад в сумку. Моя рассада помидоров, бережно укутанная в коробке, стояла на подоконнике, готовая к новой жизни.

Я вышла на улицу. Утренний воздух был прохладным и чистым, роса блестела на траве, как россыпь мелких алмазов. Я пошла по главной деревенской улице, вглядываясь в дома.

Я вспомнила, что в прошлом году умерла старая Мария Семеновна, жившая на самом краю поселка, у самой реки. Ее дочь, уезжая в город, обмолвилась, что хотела бы сдать их небольшой деревянный домик аккуратным людям на лето, чтобы участок не зарастал бурьяном.

Дом Марии Семеновны я нашла быстро. Он был небольшим, аккуратным, выкрашенным в нежный салатовый цвет, с уютной открытой верандой, увитой диким виноградом. Я позвонила дочери хозяйки по телефону, который записала еще в прошлом году.

Мы договорились мгновенно. Цена оказалась совсем небольшой — как раз посильной для моей новой пенсии. Дочь Марии Семеновны обрадовалась, что в доме будет жить знакомый человек, пообещала прислать соседку с ключами через час.

Я вернулась на родительскую дачу. Витя уже проснулся и сидел на крыльце, попивая чай из своей кружки.

Я прошла мимо него в дом, вынесла свою сумку и коробку с рассадой помидоров.

Брат удивленно поднял брови, провожая меня взглядом.

— Это ты куда собралась с вещами? — спросил он, прищурившись. — В город, что ли, намылилась? Не выдержала дачной жизни?

— Нет, Витя, не в город, — спокойно ответила я, ставя сумку на траву. — Я сняла домик у Марии Семеновны, у реки. Переезжаю туда.

Витя аж поперхнулся чаем. Он резко встал со стула, лицо его мгновенно налилось багровым цветом.

— Что?! — закричал он. — Ты с ума сошла, Нинка? Снимать чужой дом, платить деньги, когда у тебя здесь половина собственности?! Да тебя соседи засмеют! Лариска первая растрезвонит, что я тебя из родного дома выжил! Ты что творишь-то?

Я посмотрела на него — прямо, открыто и без малейшей обиды. Мне вдруг стало его искренне жаль. Он стоял на своем крыльце, окруженный заборами, замками и запретами, раб своего страха и упрямства.

— А ты им скажи, Витя, что я городская фифа, — мягко улыбнулась я. — Скажи, что мне у реки больше нравится, там воздух свежее. Ты же сам так Ларисе говорил. Вот я и решила соответствовать.

— Нин… да я же не это… я просто порядок хотел… — забормотал Витя, внезапно растеряв весь свой спесивый тон. Его усы смешно задергались.

— Всё хорошо, брат, — тихо сказала я. — Живи здесь, будь хозяином. Храни память родителей, крась забор, меняй замки. А мне нужен покой. И свежий воздух.

Я подняла свою сумку, бережно взяла коробку со своей рассадой и пошла к калитке. На секунду я замерла у ворот, оглянувшись назад.

Родительский дом стоял в лучах утреннего солнца — красивый, крепкий, но теперь совершенно чужой. Замок на его двери блестел холодным золотом.

Я повернулась и пошла по пыльной дороге в сторону реки. С каждым шагом сумка казалась мне всё легче, а влажный картон коробки с помидорами больше не давил на руки.

Прошло два месяца. На дворе стоял жаркий, знойный июль.

Я сидела на своей новой веранде в салатовом домике у реки. Вокруг звенели кузнечики, пахло речной прохладой и скошенной травой. На моем маленьком, ухоженном огородике стройными рядами стояли кусты помидоров «Бычье сердце» — усыпаны крупными, наливающимися соком плодами.

Я пила чай из старого фарфорового чайника, который успела забрать из сарая до того, как сырость окончательно его сгубила. Рядом на столе лежала раскрытая книга.

Иногда мимо моего забора проходили деревенские соседи. Они приветливо махали мне руками, мы останавливались поболтать о погоде, о видах на урожай. Никто не смеялся надо мной. Наоборот, все отмечали, как я посвежела и помолодела за это лето.

Витя несколько раз звонил мне. Говорил натянуто, расспрашивал о здоровье, пару раз предлагал привезти мне кабачки со своего огорода. Я вежливо отказывалась, ссылаясь на то, что у меня своих овощей хватает.

Я больше не сердилась на него. Физическое отделение сделало чудо — я снова могла любить своего брата, но теперь на безопасном расстоянии. Он остался хозяином на своей половине, а я обрела свободу на своей.

Я поняла одну очень важную вещь: иногда, чтобы победить в несправедливой борьбе, нужно просто выйти из нее. Оставить поле боя противнику и уйти туда, где правила устанавливаешь ты сам. И это не поражение. Это победа здравого смысла над гордыней, победа жизни над мертвыми вещами.

Я сделала глоток ароматного мятного чая, посмотрела на бегущую внизу реку и улыбнулась. Моё лето продолжалось, и оно было прекрасным.

А как вы считаете, правильно ли поступила Нина, отказавшись от борьбы за родительский дом ради собственного покоя, или нужно было отстаивать свои законные права через суд до конца?