Попугай вернулся, а в сердце старой учительницы поселилась новая семья
Знаете, бывает так, что кажется, будто мир вокруг потускнел. Вот вроде бы солнце светит, а в душе темнота, хоть волком вой. Именно так я себя чувствовала всю последнюю неделю, и, глядя на свою Машу, понимала, что она чувствует ровно то же самое, только в сто раз сильнее.
Семь лет — это такой возраст, когда потеря любимца равносильна катастрофе вселенского масштаба. И наша катастрофа звалась Кешей. Попугай Кеша. Исчез семь дней назад, и эти семь дней превратились в настоящие семь кругов ада для нас всех.
Маша сидела у окна, подперев щеку кулачком, и молча смотрела куда-то вдаль. Я подошла, обняла ее за плечи, и почувствовала, как по моей щеке скатывается предательская слеза.
— Машенька, ну что ты? — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.
Маша медленно повернула голову. Глаза красные, припухшие.
— Мама, а Кеша вернется?
Сердце сжалось. Ну что я могла ей ответить? Успокоить ложной надеждой? Или добить, сказав правду, что шансы, скорее всего, равны нулю?
— Доченька, мы же везде объявления расклеили, везде спрашивали. Может быть, кто-то его найдет и принесет, а?
— Нет, — покачала головой Маша. — Он же наш.
— Конечно, наш, родной, — я поцеловала ее в макушку, чувствуя запах детских волос.
— Он просто не может забыть дорогу домой, да?
— Ну, птички иногда… ну, они такие, могут и заблудиться. Но он же умный у нас был, Кеша. Наверняка вернется. Вот увидишь.
Я сама себе не верила. Андрей, мой муж, пытался утешить, предлагал купить нового. Но я знала, что Маше нужен был именно Кеша, ее Кеша, с его смешными повадками, с его вечным «Кеша — хороший!» и ее именем, которое он повторял с особой нежностью.
Вечером того же дня я сидела на кухне с Андреем. Он пытался меня обнять, но я была какая-то опустошенная.
— Ну Свет, сколько можно? — спросил он тихо. — Неделя прошла. Попугай. Ну да, жалко. Я понимаю. Но Маша же совсем себя извела. А ты вместе с ней.
— Не просто попугай, Андрей! Это ее друг. Единственный, кто слушал ее глупые детские секреты.
— Она же пойдет в школу скоро. Там будут другие друзья.
— Другие, — я вздохнула. — Но Кеша был первый. И он любил ее без всяких «но».
— Я завтра съезжу в зоомагазин. Выберу самого красивого, самого болтливого. Как думаешь?
— Не знаю, Андрюш. Честно, не знаю. Мне кажется, она его не примет. Она будет думать, что мы предаем Кешу.
— Ну а что нам делать? Смотреть, как ребенок угасает? Я так не могу. Смотрю на нее, и сердце разрывается.
— Мое тоже, — согласилась я, отхлебывая чай. — Но ведь они разные. Каждый попугай — это же личность. Вон Кеша как ее любил, всегда звал: «Маша! Маша!»
— Может, купим волнистого? — предложил Андрей. — Или канарейку?
— Я не знаю, Андрюш. Просто давай еще немного подождем. Вдруг случится чудо?
Я и сама понимала, что это глупость. Какие чудеса? Птица на улице — это сто процентов конец. И все же, какая-то тонкая ниточка надежды еще теплилась во мне.
В это же самое время, в другом конце города, в тихом, утопающем в зелени дворе, семидесятилетняя Ирина Петровна, бывшая учительница музыки, почувствовала странное оживление. Одиночество было ее верным спутником последние лет пятнадцать. Муж умер, дети давно разъехались, внуки приезжали редко. Единственной ее отдушиной был старый рояль, который ей когда-то подарил покойный супруг. Она играла для себя, для стен, для тишины.
В то утро Ирина Петровна поливала свои любимые петунии на балконе, когда услышала странный звук. Как будто кто-то звал.
— Ку-ку, — повторил голос, но это было не «ку-ку», а что-то другое. Более звонкое.
Она выглянула во двор и увидела его. Ярко-зеленый попугай сидел на ветке старой яблони, рядом с ее окном. Он был большой, красивый, и, казалось, очень испуганный.
— Ой, батюшки! — воскликнула Ирина Петровна. — Откуда ты взялся, касатик?
Попугай наклонил голову набок и снова произнес, на этот раз отчетливее:
— Маша! Маша!
Ирина Петровна замерла. Откуда он знает это имя? Ведь никого по имени Маша в их доме давно не живет. И никогда не было у нее попугаев.
— Маша! — повторил попугай, как будто требовал ответа.
— Ой, ты ж мой хороший, — пробормотала Ирина Петровна, ее сердце дрогнуло. — Заблудился, наверное, бедолага. Ну-ка, иди сюда, иди к бабушке.
Попугай, видимо, был голоден и напуган. Спустился чуть ниже, а потом и вовсе перелетел на перила балкона. Ирина Петровна осторожно, чтобы не спугнуть, вынесла ему блюдечко с крошками и водой. Он сразу же набросился на еду.
— Маша! Хороший! — прочирикал он, набив рот.
Так Кеша, сам того не зная, оказался в доме Ирины Петровны. Первые несколько дней она просто наблюдала за ним, кормила. Он оказался на удивление ласковым и очень любил повторять имя «Маша».
— Ну что ж ты, мой хороший? — говорила ему Ирина Петровна, пока он сидел у нее на плече. — Должен же быть у тебя хозяин. А какая-то Маша наверняка по тебе плачет.
Одиночество Ирины Петровны на время отступило. Она разговаривала с попугаем, рассказывала ему о своей молодости, о муже, о детях. Он слушал, наклонив голову, и иногда отвечал своим фирменным «Маша! Хороший!».
Наконец, она решилась. Вышла на улицу, встретила соседку, Зинаиду Павловну, которая сидела на лавочке у подъезда.
— Зина, здравствуй, — начала Ирина Петровна, присаживаясь рядом.
— Ой, Петровна! Ты как будто помолодела! Что случилось?
— Да вот, Зин, чудо у меня случилось. Попугая я нашла. У себя во дворе.
Зинаида Павловна широко распахнула глаза.
— Попугая? В нашем дворе? Да не может быть! У нас же тут кошек пруд пруди!
— Ну, вот так. Прилетел. Большой такой, зеленый. И постоянно одно имя твердит: «Маша! Маша!»
— Ого! Прямо так и говорит? Умница какой! А ты что, его к себе забрала?
— Куда ж ему деваться-то? Замерзнет ведь, погибнет. А он ручной такой, ласковый. Кормлю его, разговариваю. А он мне: «Маша, хороший!» — И сердце у меня от него как-то, Зин, отогрелось.
— Ой, Петровна, да это ж судьба! — воскликнула Зинаида Павловна. — Тебе ж скучно одной. Вот и подарочек с небес!
— Да, подарок. Но ведь хозяева у него есть. Маша эта самая по нему, наверное, слезы льет.
— Ну так что ты думаешь? Отдавать?
— Конечно, Зин. Как я могу его себе оставить? У человека горе. Вот думаю, объявления надо расклеить. Может, кто узнает.
— Ну, это дело хорошее. Давай, я тебе помогу. Бумага у меня есть, клей. Хоть чем-то помогу. Ты напиши крупно: «Найден попугай. Зовет Машей. Обращаться…»
Ирина Петровна благодарно улыбнулась. Одиночество отступило не только от попугая, но и от нее самой, заставив ее действовать, что-то делать, искать. По вечерам она сидела за столом, тщательно выводя буквы на листках, пока Кеша дремал на своей жёрдочке, иногда тихонько бормоча: «Маша…»
В это время в нашем доме уныние продолжало царствовать. Прошла вторая неделя после исчезновения Кеши. Маша почти не улыбалась, отказывалась есть свои любимые конфеты. Мы с Андреем уже отчаялись.
— Она опять не доела, — сказала я Андрею, показывая на тарелку. — Это не дело, Андрюш. Надо что-то решать. Новый попугай, как ты и говорил?
— Ну а что еще? — вздохнул он. — Может, я завтра же с утра и поеду. Маленького, волнистого, красивого. Ей хоть отвлечься надо.
— Но она так к нему привязана была, к Кеше. Помнишь, как он Машу учил говорить?
— Помню, Свет. И помню, как она над ним часами колдовала, пытаясь научить его новому слову.
— И он только «Маша» и «Кеша хороший» и выучил, — улыбнулась я сквозь слезы.
— Это был ее первый опыт обучения. Это же бесценно.
— Я тут подумал, — начал Андрей, почесывая затылок. — А вдруг он где-то недалеко? Может, кто-то его видел? Я еще раз пройдусь по району, спрошу у дворников. Может, объявления расклеили?
— Мы же сами все обклеили, Андрюш. Вряд ли кто-то еще.
— Ну, мало ли! Я видел пару новых объявлений на столбах у парка. Может, кто-то из дачников потерял.
Я махнула рукой. Отчаяние брало верх.
— Ну, попробуй, конечно. Хуже не будет. Может, тебе повезет больше, чем мне. Я уже устала на каждый звонок в дверь бежать, надеясь, что это он.
И Андрей пошел. Он, конечно, старался изо всех сил, ради Маши. Бродил по району, заглядывал в каждый уголок, спрашивал у прохожих. А я тем временем пыталась отвлечь Машу хоть чем-то, но все ее игры казались ей теперь пустыми и бессмысленными.
На третий день после того, как Ирина Петровна расклеила объявления, Андрей вернулся домой необычайно взволнованный. Он ворвался в квартиру, чуть не сбив меня с ног.
— Светка! Светка, ты не поверишь!
Я испугалась. От неожиданности подпрыгнула.
— Что случилось? Что с Машей? — Маша тут же выглянула из своей комнаты, напуганная папиным криком.
— Ничего с Машей! Все хорошо! — Андрей сиял, как начищенный пятак.
— Ну говори уже, не томи!
— Я объявление нашел. На столбе, у третьего подъезда! Попугай!
Мое сердце подпрыгнуло, как мячик. Я почувствовала, как по телу побежали мурашки.
— Попугай? Какой? Машиного цвета? Говорящий?
— Зеленый! Большой! И написано: «Зовет Машей!»
Я схватилась за голову. Это было слишком невероятно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Андрей, ты уверен? Может, это другой?
— Ну как другой? Зовет Машей! Написано, старая женщина нашла. Я позвонил!
— И что? Что сказали?
— Сказала, что попугай у нее, уже почти неделю. Кормит его. И он все время твердит: «Маша! Маша!» И «Кеша — хороший!»
Я села на стул, ноги подкосились. Маша подбежала ко мне, ее глаза горели надеждой.
— Мама? Это Кеша?
— Возможно, доченька. Возможно. Папа говорит, что, может быть, это наш Кеша.
— Но как? Он же летать умеет, — Андрей никак не мог успокоиться. — Вчера она мне так и сказала: «Летает, мой хороший, а потом на плечо мне садится». И цвет, и размер, и имя! Да это он, я уверен!
— Адрес какой? — спросила я, пытаясь собраться.
— Улица Цветочная, дом двадцать семь, квартира восемьдесят два. Ирина Петровна. Она говорит, что сегодня в пять будет дома. Просит прийти и проверить.
Мы словно очнулись от долгого сна. Всей семьей начали собираться. Маша то и дело спрашивала:
— Мама, а вдруг это не Кеша? А вдруг он меня забудет?
— Не забудет, доченька. Если это наш Кеша, то он тебя ни за что на свете не забудет. Ты же его любимая хозяйка.
Андрей, который всегда был прагматиком, вдруг стал самым суеверным человеком на свете.
— А что, если она не отдаст? — спросил он тихо, когда мы уже шли по улице.
— Отдаст, — твердо сказала я. — Порядочная женщина. Она же объявление расклеила. Значит, ищет хозяев.
— Ну да, — согласился Андрей, но все равно в его голосе слышалось беспокойство. — Просто… так долго. Он к ней мог привыкнуть.
— Он к Маше привык. Всю свою жизнь. Не переживай.
Когда мы подъехали к дому, на лавочке сидела та самая соседка Зинаида Павловна. Она с интересом нас разглядывала. Андрей подошел к ней.
— Здравствуйте. Мы к Ирине Петровне, по поводу объявления. Попугая.
Зинаида Павловна тут же заулыбалась.
— Ой, так вы и есть хозяева? Я так и знала, что кто-нибудь найдется! Да, Петровна моя соседка. Квартира восемьдесят два. Вы не поверите, как она с этим попугаем нянчилась! Он ее просто в порядок привел, заставил жить по-новому.
Мы поблагодарили ее и поднялись на нужный этаж. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Маша крепко держала меня за руку, ее маленькая ладошка была мокрой от волнения.
Я постучала в дверь. Через мгновение она открылась. На пороге стояла невысокая, очень опрятная пожилая женщина. Волосы аккуратно уложены, в глазах — теплая грусть.
— Здравствуйте, — сказала она, и ее голос был мягким, немного дрожащим. — Это вы по объявлению?
— Да, Ирина Петровна. Мы. Наш попугай пропал неделю назад. Его зовут Кеша. И он… он зовет Машу.
Глаза Ирины Петровны расширились. Она посмотрела на Машу, потом на нас.
— Проходите, пожалуйста, — пригласила она, немного отступая в сторону.
Мы вошли в небольшую, но очень уютную квартиру. Сразу бросился в глаза старый, но ухоженный рояль, на котором стояла ваза с пышным букетом хризантем. И вдруг, откуда-то из глубины комнаты, послышалось:
— Маша! Хороший!
Маша ахнула. Она рванулась вперед, прямо на звук.
— Кеша! — крикнула она, и в ее голосе было столько отчаяния и радости одновременно, что я едва сдержала слезы.
Из соседней комнаты вылетел наш Кеша. Он, не раздумывая, полетел прямо к Маше, уселся ей на голову, потом на плечо, обхватив ее маленькие пальчики лапками. Он что-то быстро лопотал, терся головой о ее щеку, и было видно, что он так же счастлив, как и она.
Маша смеялась и плакала одновременно, обнимая попугая, который наконец-то вернулся к ней. Я никогда не видела свою дочь такой счастливой. И такой живой.
Ирина Петровна стояла рядом, наблюдая за этой сценой. На ее глазах тоже выступили слезы, но это были светлые слезы.
— Это он, — прошептала я, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание.
— Да, — кивнула Ирина Петровна. — Мой хороший… Кеша.
— Мы так вам благодарны, Ирина Петровна, — сказал Андрей, его голос тоже дрожал. — Мы уж думали, что никогда его больше не увидим. Спасибо вам за все, что вы для него сделали.
— Что вы, что вы, — отмахнулась Ирина Петровна. — Это он для меня сделал. Он меня от одиночества спас. Я ему каждый вечер рассказывала, как по нему, наверное, Маша скучает. И он слушал, кивал головой. Наверное, все понимал.
Маша тем временем уже успела усадить Кешу к себе на колени и что-то ему шептала, а он отвечал ей своим звонким «Кеша — хороший!» и «Маша!».
— Мы, конечно, должны вам заплатить, — начал Андрей, доставая бумажник.
Ирина Петровна тут же подняла руку, остановив его.
— Что вы говорите! Какие деньги! Для меня это была такая радость. За столько лет, впервые за столько лет, у меня было для кого жить, о ком заботиться. И вы не представляете, как мне было приятно видеть эту радость сейчас.
Она сделала паузу, посмотрела на Машу, потом на рояль.
— У меня ведь пианино есть, — сказала она, и в ее голосе появилось что-то новое, какая-то надежда. — Старенькое, но в хорошем состоянии. Муж мне его когда-то подарил. А я все эти годы играла для себя, для тишины.
Мы переглянулись с Андреем, не понимая, к чему она ведет.
— А вот сейчас смотрю на вашу Машеньку, на эту искреннюю радость, — продолжала она. — И думаю… Ей ведь сколько лет? Семь?
— Да, семь, — ответила я.
— Самый возраст, чтобы начинать учиться музыке. Чудесный возраст. У меня ведь и дипломы есть, и опыт. Я много лет преподавала в музыкальной школе.
Маша, услышав слово «музыка», подняла голову. Кеша тут же перелетел ей на плечо, как будто поддерживая разговор.
— Вы… вы хотите сказать? — я едва осмелилась произнести это.
— Я хочу сказать, — Ирина Петровна улыбнулась, и эта улыбка осветила всю комнату. — Я хочу вам подарить это пианино. Если вы, конечно, не против. И… если Маша захочет, я могла бы давать ей уроки. Мне совсем не будет скучно, если у меня появится такая ученица. И тогда я буду видеть Кешу.
Мы с Андреем стояли, как громом пораженные. Точнее, как солнечным лучом пораженные. Это было слишком щедро, слишком неожиданно. Но, главное, это было так искренне.
— Ой! — Маша подскочила, забыв про все на свете. — Можно, мама? Можно?
Андрей подошел к Ирине Петровне, обнял ее. Она сначала немного растерялась, но потом обняла его в ответ. Было видно, что давно ее никто так крепко не обнимал.
— Ирина Петровна, мы… мы просто не знаем, как вас благодарить, — пробормотал он. — Это так… так великодушно.
— Я чувствую, что это не я дарю, а вы мне, — ответила она. — Новую семью. Новый смысл. Это же бесценно.
Так и началась наша новая жизнь. Ирина Петровна, конечно, не только подарила нам пианино, но и стала для Маши настоящим другом, учителем и почти бабушкой. Она приезжала к нам дважды в неделю, учила Машу играть на пианино, а иногда просто сидела на кухне и пила чай со мной, пока Кеша летал по комнате, выкрикивая свои радостные «Маша!» и «Кеша — хороший!».
Маша быстро освоилась с инструментом. Каждый вечер после уроков она с упоением играла гаммы, а Кеша сидел на пианино и, казалось, внимательно слушал, иногда подпевая своим попугайским голоском.
Я помню, как однажды, спустя несколько недель, мы с Ириной Петровной сидели на кухне. Маша играла в соседней комнате что-то совсем простое, но такое душевное. Кеша, конечно, крутился рядом с ней.
— Ирина Петровна, — начала я, глядя в окно. — Вы ведь совсем другая стали. Светительница какая-то.
Она улыбнулась, отпив чаю из чашки с ромашками.
— Да, Светлана, чувствую себя так, будто родилась заново. Сколько лет я жила в тишине, и думала, что так и доживу свой век. А тут, понимаешь, сначала Кеша, потом ваша Машенька, и снова музыка в моем доме.
— Вы же могли его себе оставить, — напомнила я.
— Могла. Но ведь он бы так и тосковал по своей Маше, вы же видели, как он к ней рванул. А если бы я не расклеила объявления, кто бы знал? И не было бы сейчас ни меня у вас, ни Машиной улыбки, ни Кешиного щебета.
— Это просто невероятно. Как одна маленькая птичка все перевернула.
— Это не птичка, Светлана. Это жизнь. Она всегда подкидывает нам неожиданные повороты. Главное — уметь их увидеть. И не бояться доброты.
Андрей иногда посмеивался, глядя на эту идиллию.
— Ну что, Свет, купим еще попугая? Чтобы Ирина Петровна совсем не скучала?
— Не надо нам больше попугаев, Андрюш, — отвечала я, улыбаясь. — У нас теперь есть Ирина Петровна. Это гораздо лучше любого попугая. Потому что она подарила нам не просто инструмент. Она подарила нам музыку, которая звучит не только из пианино, но и в наших сердцах. И в ее сердце тоже.
Иногда я ловлю себя на мысли, что Кеша не просто потерялся. Он прилетел в нужный момент, чтобы соединить две одинокие души – маленькую девочку, потерявшую друга, и пожилую женщину, забывшую, что такое радость. А музыка? Музыка стала тем мостом, по которому они пришли друг к другу. И я была так счастлива, что мой ребенок, моя Маша, стала частью этого чуда. Потому что доброта, она такая – всегда возвращается, но иногда самым неожиданным образом.
